Константин Боттé – Прогулки с котом. Римские каникулы (страница 5)
— А как же Друзилла? — напомнил я.
— Семья — это святое, но у Калигулы это понятие было... специфическим, — кот иронично дернул усом. — Спать с сестрой, а потом сделать её богиней — это даже для Рима был перебор. Он превратил дворец в бордель и заставлял матрон из лучших семей обслуживать гостей, пока сам считал выручку. Но погубило его не это. Погубил его длинный язык.
Кот встал и начал красться вдоль стены, наглядно показывая, как работает засада.
— Он обожал издеваться над Кассием Хереей, трибуном преторианцев. Называл его «неженкой», давал ему позорные пароли для караула... Херея терпел-терпел, а 24 января 41 года его терпение лопнуло. Криптопортик — идеальное место для убийства. Узко, темно, эхо глушит крики. Калигула просто хотел пойти пообедать и принять ванну, а получил тридцать ударов железом. Херея бил первым — прямо в челюсть.
Кот замолчал, глядя на то место, где когда-то был вход в подземный переход.
— Его жену закололи, а крохотную дочь разбили о стену... Рим — жестокое место, мой друг. Здесь не бывает «просто перемены власти». Здесь вырывают сорняк вместе с корнем. Мы пройдем мимо этого коридора позже, на виа дель Театро ди Марчелло. Там до сих пор веет холодом, даже в самый жаркий полдень.
Он обернулся ко мне, и в его взгляде промелькнуло что-то человеческое.
— Но знаешь, кто пришел после него? Дядя Клавдий. Тот самый «дурачок», который прятался за занавеской, пока преторианцы резали его племянника. Пойдем, я покажу тебе, где именно его нашли. Из этой пыли родилась новая глава, еще более странная.
Кот привел меня к Тибру. Вечерний воздух здесь был влажным, и мой гид то и дело брезгливо встряхивал лапами, словно стараясь не соприкасаться с современным асфальтом набережной.
— Посмотри туда, на ту сторону реки, — кот кивнул в сторону Ватикана, где когда-то гремели колесницы в цирке Калигулы и Нерона. —Калигула страдал не только манией величия, но и морской болезнью в запущенной форме. Его мост через залив от Бай до Путеол... Две мили понтонов из кораблей, засыпанных землей! Он скакал по нему в золотом панцире Александра Македонского, вопя, что оседлал само море. Безумно дорого, абсолютно бесполезно и очень по-человечески: потратить годовой бюджет империи, чтобы просто почувствовать себя выше Нептуна.
Мы повернули к руинам Золотого дома. Кот остановился у края парка Колле Оппио, где из земли торчали серые остовы некогда ослепительных залов.
— А вот и он. Нерон. — Кот сел и начал методично умываться, словно очищаясь от самой мысли об этом императоре. — Мальчишка, который хотел быть богемой, а стал кошмаром. Убить родную мать, Агриппину, со второй попытки (первая — с тонущим кораблем — провалилась, потому что старуха отлично плавала), это, знаешь ли, требует особого склада ума. А потом наступил 64-й год. Великий пожар.
Кот замер, глядя на город.
— Ты веришь в легенду про лиру и «Падение Трои»? Люди любят драму. Пока Рим превращался в гигантские угли, Нерон, скорее всего, был в Антии. Но когда он вернулся и на пепелище десяти районов воздвиг свой Domus Aurea с вращающимися потолками и прудами размером с море — вот тогда народ понял: виновный найден.
— И он выбрал христиан?
— Идеальные жертвы, — кот иронично прищурился. — Странные люди, которые не едят мясо и говорят о любви. Нерон превратил их в живые факелы в своих садах. Представь: вечер, запах роз, вино, и треск горящей человеческой плоти под слоем смолы. Хорошая была вечеринка, если ты психопат. Но артист в нем не унимался до последнего. В 68-м, когда сенат прижал его к стенке, он перерезал себе горло с фразой: «Какой великий артист погибает!». Знаешь, если бы за плохие стихи и посредственную игру на кифаре давали смертную казнь, Нерона бы казнили гораздо раньше.
Мы спустились к подножию Палатина, в тенистые закоулки, куда редко забредают шумные группы с флажками. Кот остановился у темного проема в кладке.
— Заговор Пизона. 65-й год. Это была последняя попытка спасти Рим от этого рыжего паяца. Пизон, Сенека, Лукан... Лучшие умы города. Но заговоры, мой друг, всегда рушатся из-за мелочей. Какой-то вольноотпущенник решил подстраховаться и донес. Нерон устроил здесь, в подземельях, настоящий конвейер смерти.
Кот понизил голос до шепота:
— Бедный Сенека... Старый философ вскрыл себе вены в ванне, продолжая диктовать наставления, пока жизнь уходила по каплям. А Лукан? Поэт до мозга костей. Его кровь текла по этим камням, а он читал собственные стихи о солдате, умирающем от змеиного яда.
Кот внезапно замолчал и прижал уши к голове.
— Экскурсии сюда не водят, — тихо добавил он. — Но духи, говорят... они до сих пор здесь. Слышишь? Это не ветер в руинах. Это эхо стихов, которые никто не успел дописать. Рим — это не только триумфальные арки. Это бесконечный шепот тех, кого заставили замолчать.
Он резко развернулся и бодро зашагал прочь от мрачных стен.
— Хватит меланхолии! Нам пора к папессе Иоанне. От императоров-убийц к женщине, которая обманула самого Бога, вот это я называю правильным маршрутом! Пойдем, пока луна не осветила Латеранскую базилику.
Кот так усердно вылизывал лапку после рикотты, что я на секунду засомневался, услышу ли я продолжение. Но стоило нам ступить на древнюю мостовую у Сан-Клементе, как он преобразился: хвост трубой, взгляд острый, как бритва.
— Знаешь, — промурлыкал кот, лавируя между туристами, — люди обожают верить в две вещи: в святых и в то, что святые на самом деле грешники. История папессы Иоанны — это идеальный коктейль из того и другого.
Он остановился на углу Via dei Santi Quattro Coronati и многозначительно посмотрел на щербатые камни стены.
— Представь себе IX век. Время темное, как подвал в полночь. Девушка из Майнца, умная настолько, что в мужском монастыре её принимают за гения. Она надевает сутану, прячет косы под тиару и — вуаля! — в 855 году становится наместником Бога на земле. Папа Иоанн VIII. Два года она правила Римом, и никто — слышишь, никто! — не учуял подвоха. Видимо, кардиналы в те времена были слишком заняты своим вином, чтобы обращать внимание на отсутствие бороды у понтифика.
— Но финал был громким? — я огляделся, пытаясь представить здесь средневековую процессию.
— О, финал был достойным оперы, — кот иронично прищурился. — Торжественный ход, пыль, песнопения, толпа... и вдруг понтифик падает на колени прямо здесь, между Колизеем и Латераном, и вместо молитвы выдает младенца. Представь лицо начальника охраны! Толпа, которая минуту назад ловила благословение, впала в неистовство. Камни полетели быстрее, чем молитвы. Говорят, её похоронили прямо там, где она испустила дух, а папы с тех пор обходят эту проклятую улочку десятой дорогой.
Кот запрыгнул на небольшой выступ и указал лапой в сторону Ватикана.
— И вот тут начинается самое забавное. Легенда о Sedia Stercoraria — том самом кресле с дыркой. Якобы после этого случая каждого нового папу усаживали на него, а самый молодой диакон должен был... ну, ты понимаешь, проверить наличие «мужских добродетелей» и торжественно провозгласить: «Habet!» — «Имеет!».
Он издал короткий, сухой смешок:
— Между нами, это кресло — обычный кусок античного мрамора для императорского туалета, который папы приспособили для коронации. Но разве факты могут победить такую сочную сплетню? Люди до сих пор ищут тот самый «камень родов», хотя его украли еще пятьсот лет назад.
Мы подошли к величественному Латеранскому собору. Кот сел у подножия обелиска и задумчиво посмотрел на закатное небо.
— Рим не был бы Римом без таких тайн, — тихо сказал он. — Неважно, была ли Иоанна на самом деле. Важно, что сама мысль о женщине, обманувшей всю систему, до сих пор заставляет кардиналов нервно поправлять свои красные шапочки.
К вечеру кот повёл меня за стены, к Аппиевой дороге. Мы спустились в катакомбы Святого Каллиста.
— Это самый большой подземный христианский некрополь. Хоронили мучеников, пап, простых верующих в тайне. Вход был замаскирован, так как римляне запрещали хоронить внутри города. Но христиане спускались в туф, копали коридоры, фрески, часовни.
Под землёй было прохладно, пахло сыростью. Кот шёл бесшумно.
— Здесь, в этих нишах, молились первые Папы. Здесь прятались гонимые. И здесь, по легенде, был заговор против Валентиниана. Но это не доказано. Есть легенда о «папском заговоре» при папе Захарии (VIII век). Он якобы подкупил лангобардов, чтобы они напали на Византию. Историки это не подтверждают.
— А что же правда? — спросил я, ежась от холода.
— Правда? — кот остановился и обернулся, его усы иронично вздрогнули. — Правда в том, что здесь покоятся тысячи тех, кто верил до конца. В IV веке, когда крест стал золотым и государственным, эти коридоры опустели — покойникам стало престижнее лежать на солнце. Теперь тут музей, и вместо трепета перед палачами здесь гуляют лишь тени да любопытные туристы.
Мы выбрались на поверхность. Закат окрасил небо в цвет спелого граната, и мой проводник, щурясь на солнце, принялся усердно вылизывать лапу, словно только что не читал мне лекцию о судьбах империй.
Последним аккордом дня стал Авентинский холм. Кот привёл меня к площади Мальтийских рыцарей, к массивной зелёной двери.
— Гляди в замочную скважину, — сказал он.