Константин Боттé – Прогулки с котом. Римские каникулы (страница 6)

Я припал глазом и увидел идеально выстроенную аллею, а в конце — купол собора Святого Петра, обрамлённый зеленью. Удивительный оптический эффект: в одном отверстии — владения Мальтийского ордена, Италия и Ватикан.

— Говорят, что здесь прятался последний языческий император. Я не знаю, но место красивое. А ещё здесь, на Авентине, в древности жили плебеи. Они в 494 году до н.э. устроили «сецессию» — ушли из города, требуя прав. Сенат пошёл на уступки. Плебеи вернулись, появились трибуны.

— Первая забастовка в истории?

— Первая успешная, — кот улыбнулся.

Мы сидели в траттории «La Taverna dei Quaranta» на виа Джулия. Кот уплетал креветки (удивительное дело, итальянские коты любят морепродукты). Я пил кьянти.

— Если ты не устал, — сказал кот, — завтра мы посетим Аппиеву дорогу, гробницу Цецилии Метеллы, цирк Максенция и гробницу Сципионов. А ещё — тайные подземелья базилики Сан-Клементе, где слоями лежит история: от языческого храма до современной церкви.

— Идём, — сказал я. — Когда ещё выпадет шанс прогуляться с котом по Риму?

— Вот это правильный ответ, — кот мурлыкнул.

Мы вернулись в гостиницу за полночь. Я лёг спать, а кот ещё долго сидел на балконе, глядя на луну над Колизеем.

День четвёртый: Аппиева дорога. Катакомбы Святого Себастьяна. Вилла братьев Квинтилиев. Церковь Domine Quo Vadis.

Утром кот сам разбудил меня, тихонько тронув лапой лицо.

— Сегодня, — сказал он, — мы пройдём по самой старой консульской дороге Европы. По той, по которой ходили легионы, ехали цезари, умирали распятые рабы и бродили призраки святых. Аппиева дорога — это не музей. Это живая память.

Я быстро собрался. Мы вышли из гостиницы, сели на автобус до заставы Сан-Себастьяно, а оттуда пошли пешком.

Аппиева дорога, это место, где даже мой кот-циник перешел на шепот. Базальтовые плиты, отполированные тысячелетиями, блестели, как чешуя огромного змея, уходящего за горизонт.

— Слышишь этот скрип? — кот остановился и прижал ухо к колее в камне. — Это не ветер. Это эхо колесниц, которые везли сюда тех, кто надеялся на бессмертие. Аппий Клавдий был слеп, но видел дальше многих и понял, что лучший способ заставить потомков помнить твое имя — это замостить им дорогу.

Мы подошли к гробнице Цецилии Метеллы. Кот окинул взглядом массивную башню, которая больше напоминала кусок шахматной ладьи, забытой великаном.

— Цецилия... — промурлыкал он. — Дочь одного великого человека, жена сына другого. Женщина-призрак. От неё не осталось ни писем, ни портретов — только этот каменный цилиндр. Красс-младший вбухал сюда столько травертина, что в Средние века местные феодалы Каэтани просто пристроили к гробнице замок и начали грабить прохожих. Очень по-римски, превратить памятник любви и скорби в таможенный пост.

Кот вдруг резко обернулся на пустую дорогу:

— А про гота и камень — правда. Говорят, тот бедолага-защитник так полюбил вид с вершины этой башни, что его дух до сих пор по ночам пересчитывает сосны вдоль дороги. Если услышишь свист над ухом — пригнись, вдруг готы вернулись.

Дальше, у цирка Максенция, кот запрыгнул на остаток кирпичной кладки. Огромная арена в лунном свете казалась чашей, наполненной туманом.

— Максенций был неудачником с хорошим вкусом, — кот спрыгнул вниз и изобразил ленивую пробежку. — Он построил этот цирк, чтобы смотреть, как его кони обходят соперников, а в итоге сам не смог обойти Константина. Утонул в Тибре под тяжестью собственных доспехов... Какая ирония, строить стадион для гонок и погибнуть в пробке на мосту. По ночам здесь действительно шумно. Но это не просто топот копыт. Это амбиции, которые никак не могут успокоиться.

Мы свернули к гробнице Сципионов. Кот стал серьезным, его хвост перестал дергаться.

— А вот здесь, живет настоящая гордость. Сципион Африканский. Человек, который поставил Ганнибала на колени, а потом был оплеван соотечественниками. «Неблагодарная отчизна...» — кот повторил эпитафию с горькой усмешкой. — Знаешь, я понимаю его. Кошки тоже не терпят неблагодарности. Его кости, может, и рассыпались в прах, но его обида до сих пор вибрирует в воздухе. Римляне обожают своих героев только тогда, когда те уже надежно заперты в мраморе и не могут спорить с Сенатом.

Кот посмотрел вперед, туда, где Аппиева дорога растворялась в темноте.

— Эта дорога ведет в бесконечность, — тихо сказал он. — Пойдем назад, к огням города. Здесь слишком много тех, кто хочет рассказать свою историю, а у меня всего одна жизнь... ну, или девять, если верить слухам. Но на одну ночь мне хватит и этого шепота.

У входа в подземелья кот на мгновение замер, принюхиваясь к холодному, влажному воздуху, поднимающемуся из глубины. Его усы чуть подергивались — в таких местах кошки видят гораздо больше, чем люди.

— Добро пожаловать в «ката-кумбас» — «возле углубления», — прошептал кот, и его голос под низкими сводами приобрел странный резонанс. — Люди — существа странные. Им обязательно нужно выдумать легенду о тайных городах под землей, где христиане якобы годами жили без солнечного света. Глупости! Попробовали бы они прожить тут хотя бы неделю, их легкие превратились бы в мох. Нет, здесь пахнет не жизнью, а вечным покоем и очень старыми тайнами.

Он уверенно зашагал по узкому коридору, и я готов был поклясться, что его глаза в темноте светятся ярче, чем любой фонарик. В какой-то момент он действительно достал откуда-то из-за пазухи (или это была просто ловкость лап?) небольшой, почти антикварный фонарь и направил луч на стену.

— Смотри на эти граффити, — кот указал носом на грубо выцарапанные символы. — Рыбы-ихтис, голуби, якоря... Для римских солдат это были просто каракули, а для тех, кто спускался сюда в III веке, — это был шифр. Именно здесь, в этих тесных нишах, Петр и Павел «гостили» почти пятьдесят лет. Пока наверху императоры сменяли друг друга и ругались в Сенате, два главных апостола христианства мирно лежали в платонии, под охраной этой самой тишины.

Кот остановился у закрытой решетки, за которой угадывалась глубокая крипта.

— Говорят, — он понизил голос до заговорщицкого мурлыканья, — что Петр не ушел отсюда насовсем. Когда мощи решили перенести, его тень часто видели в этих коридорах. Он указывал пальцем на камни, словно проверяя, не забыли ли чего. Ученые могут спорить до хрипоты, делать анализы ДНК и изучать известняк, но здесь, под землей, логика не работает. Здесь работает только вера.

Мы прошли мимо места, где покоился святой Себастьян. Кот на секунду склонил голову в знак уважения.

— Себастьян... Красавец-офицер, любимец императора Диоклетиана. Его расстреляли стрелами так, что он стал похож на ежа, но он выжил! Знаешь, какая воля должна быть у человека, чтобы после такого вернуться к императору и снова заявить о своей вере? Правда, во второй раз Диоклетиан не стал мудрить и приказал забить его камнями, а тело выбросить в Большую Клоаку.

Кот брезгливо сморщил нос.

— Представь, святой мученик среди городских нечистот... К счастью, христианки — женщины решительные. Выловили, отмыли и принесли сюда. Теперь он охраняет этот вход.

Он погасил фонарик, и на мгновение мы оказались в абсолютной, бархатной темноте.

— Пойдем наверх, мой друг. Здесь слишком много святости на один квадратный метр, у меня начинает покалывать в подушечках лап. Нас ждет солнце, ароматный эспрессо и, возможно, еще пара историй о тех, кто предпочитал умирать стоя, чем жить на коленях.

На вилле братьев Квинтилиев, которую Коммод цинично присвоил себе, казнив хозяев, кот чувствовал себя как дома. Он вальяжно прошелся по остаткам мозаичного пола, обходя лужи, в которых отражалось бледное небо.

— Взгляни на этот размах, — кот обвел хвостом руины терм и конюшен. — Здесь было всё: от подогреваемого пола до лучших вин империи. Коммод любил комфорт, но еще больше он любил себя. Если его отец, Марк Аврелий, был философом на троне, то сынок стал... скажем так, гладиатором в тиаре.

Кот запрыгнул на кусок карниза и начал методично вылизывать грудку, бросая на меня ироничные взгляды.

— Знаешь, переименовать Рим в «Колонию Коммодиану» — это не просто мания величия, это клинический случай. Он всерьез считал себя реинкарнацией Геркулеса. Надевал львиную шкуру, брал дубину и шел на арену. Но не думай, что он рисковал своей драгоценной шкурой. Он «героически» сражался с калеками или расстреливал из лука страусов. Сенаторы в ложах должны были аплодировать, а я уверен — их тошнило прямо в складки тог.

— В фильме «Гладиатор» всё было иначе, — заметил я, вспоминая эпичный финал на песке Колизея.

— О, Голливуд любит драму! — кот фыркнул, едва не чихнув. — На самом деле всё было гораздо прозаичнее и грязнее. Никакой открытой арены. Просто вечер в спальне, запах благовоний и список смертников. Марция, его любовница, нашла этот список под его подушкой, а там её имя на первом месте. Женская интуиция в сочетании со страхом смерти — великая сила. Она подсыпала ему яд в вино, но у этого «Геркулеса» был желудок как у быка. Его только вырвало.

Кот спрыгнул вниз и изобразил мягкий, удушающий захват лапами.

— Пришлось звать Нарцисса, его партнера по борьбе. Тот зашел в баню, где Коммод пытался прийти в себя, и просто придушил его в воде. Тишина, всплеск — и «Золотой век» Антонинов закончился в банной лохани.