Константин Боттé – Прогулки с котом. Римские каникулы (страница 3)

— Посмотри на этого цилиндрического монстра, — промурлыкал кот, щурясь на зубчатые стены. — Адриан строил его для вечного сна императоров, но папы решили, что такая махина слишком хороша, чтобы отдавать её мертвецам. Они превратили мавзолей в настоящий сейф для своих драгоценных жизней. Когда в городе становилось жарко, понтифики прятались здесь за двойными стенами, пока народ внизу выпускал пар.

Мы ступили на мост, и я невольно залюбовался белоснежными ангелами Бернини.

— Красавцы, правда? — кот иронично дернул ухом. — Каждый несет свой «сувенир» страстей Господних. Но ты прав, мой друг: римляне — люди практичные. Они прозвали их «ангелами смерти». В те времена, когда правосудие вершилось быстро, а Тибр был главной канализацией города, этот мост видел больше покойников, чем любой погост. А история про налоги... О, папы были великими учителями финансовой грамотности! Хочешь висеть вниз головой над мутной водой? Нет? Тогда плати десятину. Работало безотказно.

Внутри замка пахло сыростью и старым железом. Мы поднимались по бесконечному спиральному пандусу, и эхо наших шагов улетало в темноту.

— Бенвенуто Челлини... — кот мечтательно прикрыл глаза. — Тот еще был прохвост. Ювелир, который владел кинжалом не хуже, чем резцом. Сбежать из этого мешка на простынях, сломать ногу и уползти от папских ищеек — на такое способен только сумасшедший гений. А Калиостро? Великий магистр иллюзий в итоге сам стал жертвой главной римской иллюзии — святости. Инквизиция не оценила его фокусы с золотом, предпочтя оставить его в темноте доживать свой век.

Кот внезапно остановился в небольшом дворике и заговорщицки понизил голос:

— А вот здесь, под этим самым небом, старик Родриго Борджиа давал свои знаменитые обеды. Кантарелла в кубке, холодная улыбка Лукреции и Тибр, который всегда готов принять еще одного кардинала, ставшего лишним... Красивая жизнь, говоришь? Скорее, очень короткая для тех, кто не умел вовремя распознать вкус миндаля в вине.

Мы поднялись на крышу. Ветер здесь был резким, он трепал шкурку кота, но тот стоял неподвижно, глядя на ангела с мечом.

— Григорий Великий и его видение... — кот усмехнулся. — Говорят, архангел Михаил просто вложил меч в ножны, и чума отступила. Красивый жест для пиара церкви. Хотя статуя на крыше сменилась уже раз пять — то молния ударит, то время подточит. Нынешний бронзовый парень стоит тут с восемнадцатого века, и вид у него такой, будто он в любой момент готов вытащить меч обратно, если мы снова начнем слишком сильно грешить.

Я посмотрел в сторону Ватикана, пытаясь угадать, где проходит знаменитый Пассетто.

— Подземный ход? — кот хитро подмигнул. — Он скорее надземный — тот самый коридор в стене. Почти километр чистого адреналина. Когда в 1527 году наемники Карла V ворвались в Рим, папа Климент VII бежал по нему так быстро, что его белая ряса мелькала в бойницах, как заячий хвост.

Кот подошел к самому краю парапета и шепнул:

— Насчет призраков... Знаешь, я один раз забрел туда ночью. Там действительно пахнет старой кожей и дорогим парфюмом Борджиа. И иногда слышен легкий шелест шелковых юбок — та самая сенешаль до сих пор ищет своего папу. Но нам туда не надо. Там слишком много теней, которые не любят, когда им смотрят в глаза.

Кот настоял на обеде в Трастевере. «Там, мой друг, камни помнят еще запах сандалий плебеев, а не только парфюм туристов», — промурлыкал он, сворачивая в узкий переулок. В остерии «La Gensola» нас приняли как родных. Официант даже не удивился гостю с хвостом, лишь галантно пододвинул ему стул. Я заказал карбонару, а кот, прищурившись на меню, выбрал суп из кефали.

Когда с рыбой было покончено, кот аккуратно умыл левое ухо и, вальяжно откинувшись на спинку стула, посмотрел на меня поверх моего бокала с вином.

— О чем мы? Ах да, Спартак... — он прикрыл глаза, будто вызывая тени прошлого. — Знаешь, мой предок в тридцатом колене грелся на солнце как раз в Капуе, в школе Батиата. Он говорил, что Спартак пах не как раб, а как гроза.

— Значит, он всё-таки дезертир? — уточнил я.

— Формально — да, — кот иронично дернул усом. — Служил во вспомогательных частях, понял, что римская дисциплина — это скучно, и решил, что свобода дороже жалованья. Но Рим не прощает долгов. Его поймали, выставили на торги и продали Батиату. Лентул был тем еще пройдохой, но в гладиаторах знал толк. Кормил их, конечно, ячменной кашей — «гладиаторской кашей», от которой у них рос жирок для защиты органов от неглубоких ран, — но тренировал так, что даже у богов на Олимпе потели ладони.

Кот подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Представь, 73-й год до нашей эры. Кухня, запах чеснока и оливкового масла... и семьдесят разъяренных мужчин, вооруженных вертелами для мяса и поварскими ножами. Уйти из школы с кухонным ножом против римских мечей — это, я тебе скажу, высший пилотаж авантюризма!

— И они ушли на Везувий?

— Именно. Тогда Везувий был не спящим убийцей, а уютным зеленым холмом, заросшим диким виноградом. Римляне поначалу фыркали: «Подумаешь, сброд!». Претор Глабр решил взять их измором, перекрыв единственную тропу. Глупец. Гладиаторы сплели лестницы из лоз — кошки оценили бы это изящество — и спустились по отвесным скалам прямо на голову спящим легионерам. Это была не битва, это была пощечина всему величию Рима.

Кот сделал паузу, деликатно лакнув молока из блюдца.

— Потом армия Спартака разрослась до размеров, от которых у Сената началась мигрень. Семьдесят тысяч! Он обучил их так, что они начали разбивать консулов, как дешевые глиняные плошки. Модена пала. Путь на Альпы был открыт. Еще шаг — и он мог бы уйти во Фракию, пасти овец и пить вино на родине. Но он повернул назад.

— Почему?

— Ах, мой друг... — кот грустно вздохнул. — Люди всегда губят великие идеи из-за жадности. Его генералы Крикс и Эномай хотели грабить виллы и пить золото, а не идти за призрачной свободой через холодные горы. Спартак оказался заложником собственной толпы. А тут еще Красс... Редкостный мерзавец, но какой масштаб! Он ввел децимацию. Представь, каждый десятый легионер был забит до смерти своими же товарищами просто за то, что они испугались рабов. После такого солдаты поняли, что Спартак — это риск, а Красс — это гарантированная смерть.

Кот замолчал, глядя в окно, где сгущались римские сумерки.

— Финал был у реки Силарий. Спартак понимал, что занавес опускается. Он убил своего коня перед строем — жест красивый, хотя коня жаль, — и пошел прямо на Красса. Он прорубил себе путь через строй, как лесной кот через кусты малины, но... удача отвернулась. Его тело не нашли. Римляне в ярости искромсали его на куски, боясь, что даже мертвый он может встать.

Кот сощурился, и в его глазах блеснул холодный огонек:

— А потом была Аппиева дорога. Шесть тысяч крестов. Тысячи миль стонов и запаха смерти. Рим не просто победил, он устроил инсталляцию из ужаса. Это и есть их «правосудие» — стерильное и беспощадное.

— А если бы он пошел на Рим? — спросил я, чувствуя, как остыла моя карбонара.

— Рим — это не город, — кот спрыгнул на пол и потянулся, выгнув спину дугой. — Рим — это порядок. А рабы были хаосом. Хаос может победить в драке, но никогда не выиграет войну. Пойдем, мой друг. Я покажу тебе место, где пал Цезарь.

Мы вышли к Ларго-ди-Торре-Арджентина. Я завороженно смотрел вниз, на руины, где среди античных колонн, как живые статуи, замерли десятки котов. Мой провожатый окинул их коротким, властным взглядом — те почтительно прижали уши.

— Мои подданные, — небрежно бросил он, кивнув в сторону археологической зоны. — Но мы здесь не ради пушистых бездельников. Видите вон то невзрачное бетонное основание в южной части? Там когда-то стоял трон.

Он запрыгнул на парапет, и в его желтых глазах отразилось холодное мартовское солнце.

— Курия Помпея. Именно здесь, а не на Капитолии и не в Форуме, как любят врать в дешевых путеводителях, закончилась эпоха и начался хаос. 15 марта 44 года до нашей эры.

Кот выпустил когти и задумчиво поскреб камень:

— Цезарь был гением, но страдал опасной болезнью — отсутствием чувства меры. Пурпурная тога, лавровый венок... Между нами, он носил его постоянно только потому, что ужасно стеснялся своей лысины. Но сенаторы видели в этом не парикмахерскую хитрость, а корону. Шестьдесят заговорщиков, представьте! Шестьдесят человек с кинжалами под тогами. Запах пота и страха в тот день в Курии стоял такой, что даже мыши попрятались в самые глубокие щели фундамента.

— Значит, знамения не врали? — спросил я.

— Знамения никогда не врут, их просто не хотят слушать, — кот иронично фыркнул. — Кальпурния видела во сне кровь, гадальщик Спуринна твердил про Иды... Цезарь, встретив его утром, бросил: «Иды наступили, старик!». Спуринна ответил так, что у меня до сих пор шерсть дыбом: «Наступили, Цезарь, но не прошли».

Кот замолчал, словно прислушиваясь к эху древних криков.

— Всё началось с пустяка. Туллий Цимбр вцепился в его тогу, якобы умоляя за брата. Это был сигнал. Каска ударил первым, неумело, в шею. Цезарь, который прошел Галлию и Британию, не собирался сдаваться просто так. Он перехватил руку убийцы: «Проклятый Каска, что ты делаешь?!». Но когда из толпы выступил Брут... — Кот прикрыл глаза. — Знаешь, мой друг, предательство пахнет горше, чем гнилая рыба. Цезарь увидел Брута, своего протеже, возможно, сына... Он не вскрикнул. Он просто прошептал по-гречески: «И ты, дитя моё?». Потом накинул тогу на лицо. Он не хотел, чтобы эти ничтожества видели, как умирает бог.