Константин Боттé – Прогулки с котом. Римские каникулы (страница 2)

Мы подошли к руинам дома Августа. Кот остановился у пролома в стене и заговорщицки прищурился.

— Вон там, говорят, была комната Ливии, жены императора. Женщина была хваткая, в приметы очень верила. Легенда гласит, что однажды орел сбросил ей прямо в подол лавровую ветку, и та возьми да прорасти в целый куст. Ливия тут же объявила: это знак, муж станет богом!

Кот спрыгнул на обломок колонны и философски зевнул:

— Римляне на этих знаках и приметах были просто помешаны. Птичка не так полетела — всё, поход отменяется. Смешно, конечно, но глядя на эти руины, понимаешь — в случае с Августом примета сработала на все сто. Стал богом... правда, посмертно.

Мы миновали арку Тита и замерли на пороге Священной дороги. Перед нами, словно кости вымерших титанов, белели руины храмов и базилик. Кот, грациозно обходя завалы из туристов, вывел меня к Рострам — трибуне, видевшей лучшие и худшие дни республики.

— Здесь воздух до сих пор вибрирует от эха великих слов, — негромко произнес кот, усаживаясь на обломок карниза и аккуратно оборачивая лапы хвостом. — Именно на этом месте Марк Антоний превратил ярость толпы в скорбь, зачитав завещание Цезаря. И здесь же Цицерон метал свои филиппики против того же Антония, оттачивая искусство политического уничтожения. Удивительная ирония: люди меняются, а механизмы власти — нет. Чтобы усмирить или поднять чернь, порой достаточно одного вовремя прочитанного письма.

Мы проследовали к Курии Юлии. Её строгий фасад из темного кирпича казался неприступным даже в нынешнем, полуразрушенном виде.

— Взгляни на эти стены, — кот кивнул в сторону входа. — Внутри сохранился порог, который помнит тяжесть сандалий самых влиятельных мужей античности. Здесь давались клятвы верности, которые нарушались еще до того, как остывал воздух после сказанных слов. Сенат был колыбелью заговоров. Здесь улыбались в лицо императору, пряча под складками тоги не только амбиции, но и отточенную сталь.

Он задумчиво посмотрел в сторону крутого обрыва Капитолия.

— Существует печальное предание о Цецилии Метелле Сципионе... Говорят, он нашел свой конец, бросившись с Тарпейской скалы, но это произошло чуть дальше, у подножия Капитолия. Впрочем, Форум — это тоже одна сплошная сцена для финальных актов. Здесь каждый камень — это либо алтарь, либо эшафот. Смотря с какой стороны посмотреть на историю.

Кот спрыгнул на мостовую и жестом пригласил меня следовать за ним:

— Пойдём дальше. Впереди храм Весты — место, где хранили огонь империи и самые постыдные секреты её правителей. Надеюсь, ты не против небольшой прогулки в тени священных олив?

Подъем на Капитолий дался нам не сразу, но лестница Микеланджело стоит того, чтобы по ней пройтись. Наверху, под сенью невозмутимого Марка Аврелия, кот присел отдохнуть, глядя на город с высоты, достойной его аристократичной манеры.

— Ты только вдумайся в иронию судьбы, — начал он, щурясь на солнце. — Рим построили волки, а спасли — гуси. Четыре века до нашей эры, вождь галлов Бренн привел свои орды к этим стенам. Римская армия была рассеяна, город горел, и лишь этот холм оставался последним оплотом надежды. Капитолий превратился в кость, застрявшую в горле у захватчиков.

Кот неспешно прошелся вдоль парапета, словно проверяя, надежно ли стоят укрепления.

— Галлы были мастерами ночных вылазок. Они нашли тайную тропу со стороны Тарпейской скалы и начали карабкаться наверх. Тьма была абсолютной, а тишина — гробовой. Даже сторожевые псы, эти хваленые стражи, не почуяли беды. Но галлы не учли того, что на самой вершине, в храме Юноны, жили священные гуси. Римляне к тому времени уже доедали кожаные ремни от голода, но птиц, посвященных богине, не тронули. Благочестие, мой друг, иногда приносит весьма практичные плоды.

Кот замер, словно подражая статуе.

— Когда враги уже были готовы перемахнуть через стену, гуси почуяли чужаков. Поднялся такой гвалт, хлопанье крыльев и гоготание, что мертвого бы подняли. Марк Манлий, бывший консул, проснулся первым. Он бросился к обрыву и точным ударом щита отправил первого галла в затяжной полет. Тот, падая, увлек за собой остальных — эффект домино, не иначе. Рим выстоял.

Он усмехнулся, поправив воображаемые манжеты на лапах.

— С тех пор в Риме гусей почитают едва ли не больше, чем легионеров. Конечно, Капитолийская волчица остается официальным символом, её с гордостью показывают туристам, но мы-то с тобой знаем, что настоящая бдительность иногда носит перья, а не клыки.

Кот задумчиво посмотрел на здание музея и добавил:

— Кстати, о Марке Манлии... Спустя годы его обвинили в стремлении к царской власти и сбросили с той самой Тарпейской скалы, которую он когда-то защитил. Римляне всегда были скоры на расправу со своими героями. Пойдем дальше?

Мы переступили порог Палаццо деи Консерватори. В прохладных залах музея голос кота зазвучал глубже, приобретая ту самую бархатистую доверительность, что свойственна истинным знатокам.

Он остановился перед знаменитой Волчицей. Бронза отливала тёмным золотом в свете ламп.

— Полюбуйся, — произнёс кот, чуть склонив голову. — Это само воплощение Рима. Суровая этрусская работа пятого века до нашей эры. Взгляни на этот оскал, на напряженные мышцы — в ней нет ни капли нежности. А младенцев, Ромула и Рема, добавили уже в эпоху Ренессанса. Видимо, тогдашним эстетам показалось, что символ города выглядит слишком уж… хищно. Хотя, на мой взгляд, излишняя сентиментальность Риму никогда не была к лицу.

Он неспешно проследовал к окну, выходящему на площадь, и указал хвостом в сторону Капитолийского спуска.

— Прямо там, под нами, находится Тюрьма Мамертин. Мрачное место. Там провел свои последние дни Югурта, нумидийский царь, который когда-то бросил вызов республике. И там же встретил свой финал Кола ди Риенцо, последний трибун, мечтавший вернуть Риму величие. В те времена правосудие не знало милосердия. Палачи часто исполняли свою работу прямо на этих монументальных ступенях, на глазах у толпы. Власть здесь всегда любила наглядность.

Я вспомнил наш прошлый разговор и спросил о Тарпейской скале. Кот обернулся, и в его глазах промелькнула искра печальной иронии.

— Она совсем рядом, с северной стороны холма. В древности это был самый короткий путь от величия до забвения. С этой скалы сбрасывали тех, кого клеймили предателями. Ужасный парадокс Капитолия: на одной его вершине боги принимали почести, а на другой — люди принимали смерть.

Кот грациозно спрыгнул с подоконника на мраморный пол.

— Но довольно о мрачном. Рим — это не только эшафоты, это ещё и невероятный триумф жизни. Пойдём, я покажу тебе остатки фундамента храма Юпитера Капитолийского. Там камни такие огромные, что кажется, их ставили сами боги, а не простые смертные. Ты готов прикоснуться к самому основанию этого мира?

Вечер опустился на Рим мягко, как бархатная накидка. Мы бросили монетку в Треви — ритуал туристический, но кот настоял: «В этом городе со связями лучше не шутить». У Пантеона он замер, глядя на огромный купол, который в сумерках казался дверью в другое измерение.

— Здесь покоится Рафаэль, — негромко произнес мой спутник, поправляя воображаемую петлицу. — Тот, кто искал гармонию в каждом штрихе. Когда-то здесь взывали ко всем богам сразу, надеясь, что хоть один да услышит. А теперь... теперь здесь властвует тишина, самая глубокая во всем городе.

Мы нашли убежище в маленькой траттории на виа дель Говерно Веккио, одно из тех мест, где скатерти пахнут домашним вином, а официанты помнят дедушек нынешних владельцев. Кот с видом знатока продиктовал заказ: мне — пасту с боттаргой, себе — нежнейшую рыбу, которую ему подали с почтением, подобающим кардиналу.

— Скажи, — спросил я, пригубляя вино, — что из самого захватывающего осталось за кадром нашей прогулки?

Кот изящно отправил в рот кусочек рыбы и тонко усмехнулся, щурясь на пламя свечи.

— О, мой друг, мы лишь коснулись поверхности этого бездонного озера. Самое сочное — это средневековые интриги, когда папский престол шатался под напором баронов, и, конечно, изысканные методы семейства Борджиа. У них был талант превращать званый ужин в... окончательное прощание. Яды в перстнях, вино с привкусом измены — это была настоящая шахматная партия, где на кону стоял весь мир.

Он сладко зевнул и прикрыл глаза лапой.

— Но это подождет. Истории о ядах лучше слушать на свежую голову, а не под аккомпанемент усталости. Сегодня — отдых. Завтра Рим проснется и снова будет готов открывать свои сундуки с тайнами. Идем, до гостиницы здесь рукой подать, а луна сегодня светит нам как заправский фонарщик.

День второй: Замок Сант-Анджело. Ларго-ди-Торре-Арджентина. Римский форум. Площадь Навона

Утром я проснулся от того, что кот сидел на моей груди и смотрел на меня немигающим взглядом.

— Вставай, — сказал он. — Сегодня мы увидим место, где убили самого великого Юлия. Рим не терпит ленивых.

Я сполз с кровати. За окном уже поднималось солнце, и купол собора Святого Петра сиял вдалеке.

Мы вышли к реке. Перед нами, словно гигантская каменная головка сыра, забытая великаном, вырос замок Сант-Анджело. Его серые бока казались непробиваемыми, а ангел на крыше в свете заката выглядел скорее как суровый страж, чем как вестник мира.