Константин Боттé – Королевский секрет (страница 7)
«Это не просто секретарская прихоть, — подумал Алексей, сжимая кружево в кулаке, и пальцы его побелели от напряжения. — Шевалье метит высоко. Очень высоко. Такие духи не покупают на жалованье мелкого чиновника. Их привозят из Парижа в специальных флаконах, заказывают у лучших мастеров французского двора, и цена одного такого платка равна моему полугодовому содержанию. И духи эти, его визитная карточка, его вызов и его гордость. Кто ещё в столице пахнет парижским садом? Только тот, кто хочет, чтобы его запомнили. Или тот, кто уверен, что его никогда не поймают».
Он сунул платок под подушку. Пусть лежит, как вещественное доказательство, как залог будущего допроса.
Внезапный резкий стук в тяжёлую дубовую дверь заставил обоих мужчин вздрогнуть. Удар был таким, что половицы загудели, а с косяка посыпалась известковая крошка. Стук повторился: три коротких, властных удара, отбитых рукоятью плети. В этом стуке не было просьбы, а был приказ, от которого не отказываются.
Архип инстинктивно перекрестился на тёмную, с почти стёртым ликом Николая Угодника икону в углу в углу комнаты, перед которой теплилась лампадка, и потянулся к стоящему у кровати гвардейскому тесаку. Лезвие тускло блеснуло в полосе солнечного света.
— Лежи, барин, я гляну, кого там леший в такую рань принёс, — шепнул старик, хотя голос его дрогнул. Он знал, что в такую рань с добрыми вестями не ходят.
Приоткрыв дверь на ширину ладони и уперевшись в косяк плечом, он отодвинул засов. За порогом, окутанный морозным паром, стоял невысокий человек в глухом чёрном кафтане без знаков различия, без пуговиц, без единой нашивки. Лицо его было обычным, не запоминающимся, и только пустые, не мигающие глаза, выдавали в нём курьера Тайной канцелярии. Такие люди не здороваются, не представляются и не оставляют следов.
Не говоря ни слова, он протянул в щель узкий тёмно-коричневый, с металлическими уголками кожаный пенал, запечатанный личной печатью Александра Шувалова. На сургуче алел оттиск графской короны над витиеватой монограммой – символа, перед которым трепетали сановники и генералы.
Архип принял пенал дрожащими пальцами, и курьер тут же растворился в морозном паре сеней, словно его и не было. Не хлопнула дверь на крыльце, не скрипнула ступенька, только холодный воздух ещё несколько секунд струился в щель, напоминая о незваном госте.
— Ни здрасьте тебе, ни до свидания, — буркнул Архип, с ненавистью глядя вслед. — Ироды.
Алексей, пересиливая боль, в глазах потемнело, когда он неловко опёрся на раненое левое плечо, сел на кровати. Взял пенал, сломал сургуч ногтем большого пальца. Внутри, на чёрном бархате, лежал короткий листок плотной, шершавой бумаги. Мелкий почерк Шувалова, ровный, похожий на цепочку муравьёв, не оставлял пространства для маневра. Каждая буква была выведена с болезненной тщательностью, словно сам граф боялся, что его поймут неправильно.
«Поручику Сущову. Немедленно явиться к Главной аптеке, в подвальное ведомство. Дело не терпит отлагательств. Час на сборы. Шувалов».
Ни «здравствуйте», ни «пожалуйста», ни надежды на отказ. Только приказ.
Алексей спустил ноги на холодный пол. Ступни обожгло ледяным холодом. Поёжившись, он натянул сползшую рубаху и посмотрел на Архипа. Старый слуга уже стоял с вычищенным, отглаженным, с заштопанным плечом и аккуратно зашитыми локтями мундиром в руках.
— Подавай мундир, дядька, — сказал Сущов, звучащим глухо, но ровно голосом. — Шувалов ждать не любит. Похоже, наш шевалье уже сделал свой следующий ход.
— А завтрак? — спросил Архип, хотя знал ответ.
— Успеется. Если останусь жив, то позавтракаю. А нет, так и не надо.
Алексей поднялся, пошатнулся, ухватился за спинку кровати. В голове шумело, плечо ныло, но он заставил себя стоять прямо. Впереди была дорога в центр города, вдоль Невы, мимо высившихся лесов строящегося Зимнего дворца, к Медицинской канцелярии. И где-то там, в сырых подвалах Главной аптеки, его ждало новое задание или новая засада. Архип, вздохнув, подал мундир и тихо, одними губами, прошептал:
— С Богом, соколик. С Богом.
***
В личных покоях императрицы в Деревянном Зимнем дворце на Мойке царил искусственный, удушливый полумрак. Высокие окна, выходящие на заснеженную реку, были наглухо занавешены плотным штофом тёмно-малинового цвета, не пропускавшим яркое ноябрьское солнце. Тяжёлые складки ткани свисали до самого пола, гасили звуки, задерживали воздух. Здесь, в этом вечном сумраке, время словно остановилось, застыло, подчиняясь лишь хриплому, прерывистому дыханию женщины на огромной кровати под балдахином.
И пахло здесь тяжело и страшно. Уксусом, который ставили в медных тазах по углам, чтобы отогнать заразу, жжёной лавандой, чьи едкие сизые дымки тянулись от жаровен, разгоняя, как верили, «дурной воздух» и мятными каплями, графинчик с которыми стоял на прикроватном столике, заботливо поставленный камер-фрау. И поверх всего этого, отчётливо выделялся запах ладана, тяжёлый, сладковатый, въевшийся в портьеры и балдахин за долгие годы бесконечных молебнов. Смесь запахов была настолько тошнотворной, что она давила на грудь, кружила голову и навевала мысли не о бодрости, а о конце жизни.
Елизавета Петровна металась в сильной лихорадке. Её когда-то величественное, знаменитое своей свежей красотой лицо, которое сводило с ума гвардейцев в день переворота, осунулось, заострилось и покрылось нездоровой, липкой испариной. Щёки ввалились, а под глазами залегли тёмные, почти синие круги. Потрескавшиеся, сухие губы, судорожно шептали обрывки молитв, перемежаемые бессвязными приказаниями: то она звала графа Разумовского, то вдруг начинала бранить прусского короля Фридриха, то просила подать ей карету для поездки в Петергоф на фейерверк. Каштановые волосы, некогда предмет гордости, рассыпались по подушке тусклыми, спутанными прядями. Императрица, ещё недавно властительница огромной империи, сейчас была похожа на умирающую старуху, хотя ей едва перевалило за сорок шесть.
Михаил Илларионович Воронцов стоял у самого изголовья, едва не касаясь пухлыми, унизанными перстнями пальцами шёлковых простыней. Его парадный напудренный парик с аккуратными буклями на висках модного версальского фасона, слегка сбился набок, открывая вспотевшую залысину. Бархатный кафтан цвета «королевский пурпур», покрытый тяжелым золотым шитьем и бриллиантовыми пуговицами, казался неуместно кричащим в этой обители болезни. Но Воронцов не думал о приличиях. Он думал о власти.
В правой руке вице-канцлер сжимал узкий свиток плотной, дорогой бумаги верже с филигранью, запечатанный его собственной личной печатью. Это был проект указа о «французских преференциях»: торговых льготах, военном союзе и, главное, секретных субсидиях, которые Версаль обещал лично Воронцову, минуя казну. Четыреста тысяч ливров ежегодно. Золото, которое должно было сделать его первым министром.
— Ваше Величество… Матушка, — вкрадчиво, почти интимно зашептал Воронцов, наклоняясь к самому уху императрицы. От него пахло мускусом, крепким трубочным табаком и чесноком, которым он заедал страх. — Указ о французских преференциях… Версаль ждёт лишь вашего знака. Одно прикосновение пера, государыня, и Людовик станет нашим верным щитом против прусского выскочки. Фридрих – зверь и его нужно остановить, а англичане нам не помощники. Подпишите, матушка… Всего одно движение руки…
Елизавета слабо повела тонкой, почти прозрачной, с синими прожилками вен рукой. Её пальцы, дрожащие, неуверенные, слепо потянулись к перу, которое Воронцов уже поднёс, обмакнув в чернильницу, стоящую на столике. Глаза императрицы были полузакрыты, она не понимала, где находится, и, казалось, принимала это за очередной сон.
Воронцов затаил дыхание. Его жирное, больное сердце сорокалетнего интригана, готово было выскочить из груди от предвкушения скорого триумфа «французской партии». Ещё секунда, и конец правлению Бестужева, конец английскому влиянию, конец всем этим скучным докладам о пустой казне. Он станет хозяином России. Кукловодом.
— Руки прочь от государыни, Михаил Илларионович! — раздался от дверей глухой, громовой шёпот, полный такой ярости, что Воронцов вздрогнул и едва не выронил свиток.
Он резко обернулся. Тяжёлая дубовая дверь, обитая тёмной кожей, с глухим стуком захлопнулась и кто-то задвинул её изнутри, отрезая путь к отступлению. Из темноты анфилады, череды полуосвещённых комнат, где камер-лакеи замерли как статуи, быстрыми, несмотря на подагрическую хромоту, шагами вышел великий канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.
Старый дипломат был в строгом тёмно-зелёном, с серебряным шитьём, но без единого ордена дорожном кафтане. Он не любил украшений, предпочитая им силу слова и тяжесть власти. Лицо его напоминало морду разгневанного бульдога: тяжёлая челюсть, глубокие морщины от носа к подбородку, маленькие, глубоко посаженные глаза, горящие холодной государственной яростью. Он шёл, тяжело опираясь на трость с золотым набалдашником. Подагра мучила его уже лет десять, но в его движении чувствовалась неумолимость лавины.
— Алексей Петрович? — Воронцов поспешно, как школьник, пойманный за кражей яблок, спрятал свиток за спину. Его пухлое лицо попыталось вернуть себе вальяжное, надменное выражение, но дрожащие губы выдавали испуг. — Вы врываетесь без доклада в спальню монархини? Государыня больна, ей нужен покой, а не ваши английские нотации и запугивания. Здесь вам не Сенат, Алексей Петрович! Здесь святая святых!