Константин Боттé – Королевский секрет (страница 8)

— Покой ей нужен от ваших галльских крыс, вице-канцлер! — Бестужев подошёл вплотную, обдав Воронцова густым, терпким запахом трубочного табака. Канцлер всю ночь курил в кабинете крепчайший виргинский табак, и запивал лекарства портвейном. Старик был ниже ростом, но казался сейчас очень огромным. Ощущалось, что в нём горела та первобытная сила, которая двигала империями. Он без церемоний, даже не спрашивая, протянул руку и железной хваткой вырвал свиток из-под бархатных фалд Воронцова. — Что это? Очередной трактат, состряпанный в Париже под диктовку маркизы Помпадур? Или личное письмо вашего протеже – шевалье д’Эона? Вы хотите подсунуть бумагу угасающей женщине, пока она бредит, и обобрать Россию как липку?

— Как вы смеете, mon cher! — Лицо Воронцова от гнева, стыда и страха, мгновенно пошло красными, нездоровыми пятнами. Он перешёл на шипящий, захлёбывающийся шёпот, косясь на кровать, где императрица застонала во сне и перевернулась на другой бок. — Это указ на благо империи! Документ, согласованный с Конференцией и Сенатом! Франция даёт нам субсидии! Четыреста тысяч ливров золотом, ежегодно.

— Франция покупает наши полки, чтобы мы таскали для неё каштаны из огня! — Бестужев сжал свиток так, что плотная бумага жалобно хрустнула, а сургучные печати треснули. — Людовик боится Фридриха как чёрт ладана! Ему нужны русские штыки, чтобы прикрыть свою французскую задницу от прусских гусар. А вы, Михаил Илларионович, за пару сотен тысяч золотых готовы подставить русскую пехоту под прусские пушки! Вы готовы торговать русской кровью за право носить орден Святого Духа! Я знаю всё! Мне докладывают каждую ночь!

— Клевета! — Воронцов попытался выхватить свиток обратно, но Бестужев легко отстранился. — У вас нет доказательств!

— Елизавета Петровна сильна была своей волей, — продолжал канцлер, не обращая внимания на вопль, и его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Она сама брала шпагу и вела за собой гвардию. Она не подписывала бумаг, не прочитав их трижды. А вы пользуетесь её немощью! Вы ждёте, пока она перестанет дышать, чтобы подсунуть ей любой указ. Это не дипломатия, Воронцов! Это государственная измена!

Воронцов отступил на шаг, прижавшись спиной к резной спинке кровати. Его напудренное лицо покрылось крупными каплями пота, и по щекам потекли белые липкие ручьи.

— Трон скоро перейдёт к Петру Фёдоровичу, — процедил он ядовито, сузив глаза в щёлки. — А наследник, как вам известно, Бестужев, ваших австрийских союзников не жалует. Он боготворит Фридриха! Ваше время уходит. Указ будет подписан. Сегодня или через месяц. Французская миссия имеет сильных покровителей при новом дворе. Сильных, Бестужев! Сильнее вас!

— Знаю я ваших покровителей, — старый канцлер приблизил своё лицо к лицу Воронцова так близко, что тот невольно отшатнулся, почувствовав кислое дыхание старика. Глаза Бестужева, мутные, но острые, впились в вице-канцлера. — Ваш изящный секретарь, шевалье д’Эон, вчера ночью уже пустил кровь моему гвардейцу в вашей личной библиотеке. Думаете, я не знаю, зачем они шныряют у вас по углам? Вы продаёте шифры Коллегии иностранных дел, Воронцов! Вы сливаете французам планы нашей армии! Это измена, за которую на кол сажают! И я посажу, клянусь Богом и императрицей!

Воронцов на секунду побледнел так, что стали видны голубые прожилки под глазами. Его пухлые губы задрожали и на них выступила слюна. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Только прошептал:

— У вас нет доказательств, Алексей Петрович… Всё это бредни пьяного солдата… Никто не поверит…

— Доказательства будут, — Бестужев сунул измятый, уже порванный указ в свой карман и застегнул кафтан на все пуговицы, словно запирал улику в сейфе. — Шувалов уже перевернул всю Тайную канцелярию вверх дном. Его ищейки рыщут по всему Петербургу. И если его поручик Сущов принесёт мне оригиналы ваших французских писем с подписями, шифрами и обещаниями золота, то вы поедете ловить соболей в Тобольск быстрее, чем ваш Людовик допьёт свой утренний шоколад. А там, в Тобольске, знаете, как принимают изменников? Шлют к Богу в гости без обратного билета.

Старик развернулся, тяжело опершись на трость, подошёл к двери и распахнул её настежь, впуская в полумрак спальни ледяной сквозняк из коридора. В проёме маячили тени караульных Преображенского полка.

— А теперь, пошёл вон от постели государыни. Вон, говорю! Пока я не кликнул караул и не приказал арестовать тебя за оскорбление императрицы!

Воронцов тяжело задышал, живот его заходил ходуном, и было видно, как под бархатом перекатывался жир. Он швырнул на пол кружевной платок, который держал в руке, вытирая лоб, и, не поклонившись и не попрощавшись, стремительно, почти бегом выскочил из спальни. Крупные брызги слюны слетели с его губ. Тяжелая дверь захлопнулась за ним с глухим, зловещим стуком, от которого вздрогнули свечи в канделябрах.

Бестужев остался один у кровати. Только он, больная императрица и тикающие каминные часы, отсчитывающие минуты уходящей жизни. Старик тяжело опустился на высокий, с резной спинкой, обитый малиновым бархатом стул, и укутал больные, опухшие ноги в тяжелое меховое одеяло, принесённое денщиком. Подагра ныла, стреляла в суставах, но боль была привычной, как старая знакомая.

Он посмотрел на метавшуюся в лихорадке императрицу. Её лицо в полумраке казалось восковым, почти прозрачным. Губы шевелились, выдыхая чьё-то имя, то ли Божие, то ли Разумовского.

Бестужев тяжело вздохнул, достал из кармана простую, серебряную, без украшений табакерку, понюхал, чихнул и уставился в одну точку на стене. Время таяло, как восковая свеча на ветру. Если Шувалов и его поручик Сущов не добудут французские шифры, не сегодня, не завтра, но в ближайшие дни, «французская партия» воспользуется болезнью государыни, подкупит кого надо, запугает кого надо и узурпирует власть. Тогда Россию втянут в войну на стороне Франции, разрушив выстраданный им союз с Англией, в то время как истинные интересы империи требовали сокрушить Фридриха руками британцев, а не Версаля. А он, старый канцлер, умрёт в изгнании, проклятый и забытый.

«Господи, дай сил», — прошептал Бестужев, глядя на икону Спаса Нерукотворного, тускло мерцавшую в золоченом киоте у самого изголовья.

За окном, сквозь плотный штоф, пробивался слабый, серый свет ноябрьского рассвета. Петербург просыпался. Огромный, равнодушный, полный шпионов, интриганов и честных солдат, которые не знали, за кого им завтра умирать.

***

Здание Главной аптеки на Миллионной улице встретило Алексея Сущова резким, бьющим в нос запахом уксусной эссенции, сушёной мяты и серы. Эта кислая, едкая, щиплющая ноздри смесь, намертво въелась в старые кирпичные стены, пропитала деревянные панели и, казалось, висела в воздухе плотным, невидимым туманом. Пахло здесь ещё и лавандой, которую жгли в углах, чтобы отогнать «прилипчивые болезни», и горькой полынью, которую добавляли в уксусные повязки лекарей при поветриях. Алексей, едва переступив порог, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он задержал дыхание, но запахи всё равно проникали внутрь, оседали на языке, заставляли слезиться глаза.

Плечо ныло, повязка под мундиром набухла свежей сукровицей. Бледный после утренней перевязки порутчик, едва поспевал за размашистым, уверенным шагом Александра Ивановича Шувалова. Начальник Тайной канцелярии не оборачивался, не замедлял ход, не обращал внимания на тяжелый, шаткий шаг своего подчинённого. Его глухой чёрный суконный, без единого ордена, без пуговиц, застёгнутый на крючки кафтан, сливался с полумраком бесконечных аптечных коридоров. Тени от высоких шкафов со склянками падали на пол косыми полосами, и фигура Шувалова то исчезала в них, то возникала снова, словно призрак, бредущий по чистилищу.

Коридоры тянулись бесконечно. Налево и направо уходили анфилады комнат, заставленных дубовыми стеллажами, на которых в идеальном порядке стояли банки, бутыли и коробки, завёрнутые в плотную картузную бумагу. На полках лежали человеческие черепа, скелеты птиц, заспиртованные уродцы в стеклянных цилиндрах. Аптека была не просто лавкой лекарств, она была музеем смерти и лабораторией тайн. Надписи на латыни: «Radix Belladonnae», «Unguentum Hydrargyri», «Aqua Laurocerasi» бросались в глаза с каждой полки, напоминая о том, что здесь, под одной крышей, соседствовали исцеление и отрава, жизнь и медленная смерть.

Они миновали заставленные склянками стеллажи, некоторые из которых доходили до самого потолка, и прошли мимо комнаты, где за мутным стеклом маячили фигуры в грубых холщовых передниках, толкущие что-то в каменных ступках. Глухой, ритмичный стук пестиков сопровождал их движения, как барабанная дробь. Затем они спустились по крутой винтовой лестнице, выбитой в толще кирпичной кладки. Ступени были узкими, скользкими от пролитых когда-то масел, и Алексей, придерживаясь здоровой рукой за ржавые перила, шагал с осторожностью, чтобы не оступиться и не упасть. Внизу, в чреве здания, воздух стал ещё тяжелее, ещё спёртее. Здесь уже не пахло травами, а пахло плесенью, сырой известью и старым, прогорклым жиром.

Они остановились перед тяжёлой железной дверью, у которой, не шелохнувшись, застыли двое преображенцев с мушкетами. Их зелёные, с красными отворотами мундиры, были такими же тёмными, как стены, а лица – бесстрастные, как у покойников. Только глаза следили за каждым движением идущих. Шувалов, не говоря ни слова, приложил ладонь к массивному кованому, с хитрой системой засовов замку. Звякнули ключи, которые он достал из потайного кармана камзола, и дверь с глухим, протяжным скрежетом отворилась, выпуская наружу клуб горячего, влажного пара. Он окутал их обоих, обжёг лицо, заставил выступить испарину на лбу. Это была дверь в «Черный кабинет», святая святых государственного сыска Российской империи. Место, о котором даже вслух боялись говорить. Место, где вскрывали чужие письма, подделывали печати и переписывали историю.