Константин Боттé – Королевский секрет (страница 9)

Внутри было жарко и удушливо, как в бане. Воздух стоял такой влажный, что кожа мгновенно становилась липкой, а дышать было тяжело, словно на грудь положили намоченную тряпку. Длинная низкая комната без окон, освещалась десятками масляных ламп. Они горели ровным, желтоватым пламенем, отражались в медных боках котлов, в стеклянных колбах, в потных лбах чиновников. Тени метались по стенам, качались, как призраки, придавая всему происходящему болезненный, почти кошмарный оттенок.

Вдоль стен на длинных, грубо сколоченных столах кипели медные, большие, полусферические, на чугунных подставках котлы. В них бурлила вода, испуская густой белый пар, который плотными клубами шёл вверх, оседая каплями на почерневших от времени балках потолка. Несколько чиновников в серых, засаленных чиновничьих кафтанах, с закатанными по локоть рукавами, обнажившими бледные, худые руки, трудились в абсолютном, пугающем безмолвии. Никто не переговаривался, не кашлял, не стучал лишний раз, только глухое бульканье воды, звон металлических лопаток и шуршание бумаги нарушали тишину. Эти люди были похожи на палачей, такие же сосредоточенные, такие же отрешённые от всего, что не касалось их работы.

— Смотри внимательно, Сущов, — негромко произнёс Шувалов, и его голос, приглушённый паром и тяжёлым воздухом, прозвучал как из могилы. Левое веко его коротко и привычно конвульсивно дёрнулось. — Здесь куётся настоящая тишина империи. Пока Воронцов пьёт шампанское и целует ручки дамам, эти люди читают мысли его гостей, заглядывают в души и вынимают секреты, как гнилые зубы. Без шума, без пыли. Вся Европа считает нас варварами, а мы знаем о них больше, чем их собственные министры.

Алексей подошёл ближе к столу, стараясь не дышать слишком глубоко: от густого пара и запаха сургуча кружилась голова. Чиновник с бледным, как писчая бумага, лицом, какое бывает у людей, годами не видящих солнца, аккуратно держал над кипящим котлом запечатанное письмо. Он медленно вращал конверт, чтобы плотный оттиск прогревался равномерно, но не растекался. Когда сургуч размяк до состояния мягкой глины, мастер виртуозно, с помощью тонкой костяной лопаточки, приподнял край печати. Он действовал так аккуратно, что не повредил ни лилии, ни герба, ни вензеля. Раздался едва слышный хруст, и сургучный слепок отделился от бумаги, оставшись невредимым, точно музейный экспонат. Чиновник отложил его на серебряный поднос и быстрым, отточенным движением развернул письмо.

На соседнем сухом столе, покрытом зелёным сукном, чтобы не скользило перо, другой клерк, с невероятной скоростью, почти не глядя на оригинал, принялся переписывать текст гусиным пером на чистый лист тонкой бумаги верже. Его рука порхала, как ласточка, оставляя за собой ровные, каллиграфические строчки. Он копировал не только буквы, но и расположение строк и даже случайные кляксы, чтобы при повторном запечатывании никто не заметил подмены

— Вскрыть письмо половина дела, — Шувалов прошёл мимо, не останавливаясь, и направился к дальнему столу, где сидел сгорбленный старик в тяжелых круглых очках в роговой оправе. Старик был окружён стопками исписанных цифрами тетрадей, бумажными лентами и кодовыми таблицами. Его узловатые, с распухшими суставами пальцы, медленно перебирали листы, отыскивая нужные комбинации. — Самое сложное, заставить его, — Шувалов кивнул на письмо, — говорить. Текст – это плоть. Но душа его заключена в шифре. Французы хитры, как бесы. Официальный Версаль пишет своему послу одно, а тайный «Секрет короля» совсем другое. Двойные послания, ложные шифры, акростихи, невидимые чернила. И всё завязано на книгах, которые меняются каждый месяц. Попробуй угадай.

Шувалов взял со стола свежий лист бумаги с уже переписанной копией, и протянул Алексею. Рядом лежал и плотный, с водяными знаками в виде королевской лилии, перехваченный оригинал депеши шотландского агента Александра Дугласа в Париж.

— Читай, поручик. Что видишь? — Голос Шувалова звучал ровно, но в нём чувствовалось скрытое как в тетиве перед выстрелом напряжение.

Алексей нахмурился, вчитываясь в ровные строчки, написанные на безупречном французском, но каком-то безжизненном языке, словно писал не человек, а кукла, заученно повторяющая урок:

«Le marché des draps à Saint-Pétersbourg est stable. Notre tendre messagère à la cour de la comtesse Vorontsova travaille sans faute, livrant des échantillons de tissus à notre associé parisien deux fois par semaine...»

— Обычный торговый рапорт, ваше сиятельство, — пожал плечами Сущов, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Меха, сукно, поставки. Французы скупают у нас ткани? Странно, у них самих в Лионе не хуже.

Он поднял глаза на Шувалова. Глава Тайной канцелярии стоял, скрестив руки на груди, и его левая щека дёргалась в ритме, похожем на закипающий котёл.

Шувалов издал короткий, сухой смешок как один-единственный выдох, похожий на треск сухой ветки под ногой.

— Торговый, говоришь? Старик Россиньоль в Париже знатно потрудился над словарём, раз обычный гвардеец видит здесь лишь сукно. Перевожу на русский, Сущов... — Он заговорил медленнее, чеканя каждое слово, как пулю: — «Рынок сукна» – это влияние нашей так называемой «французской партии» при дворе. «Парижский партнёр» – лично его христианнейшее величество король Людовик XV, который тайно шлёт Воронцову золото. А вот «нежная посланница» ... — Шувалов сделал паузу, и его веко дёрнулось с особой силой, — это человек, который носит д’Эону государственные секреты прямо из спальни вице-канцлера. Перешифрованные бумаги, планы Коллегии, копии указов. Курьер, которому Воронцов доверяет больше, чем собственному лакею.

У Алексея внутри всё резко похолодело, как будто, за шиворот налилась ледяная вода. Перед глазами мгновенно всплыло бледное, тонкое лицо Настасьи Долгоруковой в сиянии дворцовых свечей. Её огромные глаза, её тихий, испуганный шёпот: «Графиня велела мне отнести туда ключи... Я отношу записки...». Пальцы, унизанные дешёвыми перстнями. Платье, сшитое из ткани, подаренной с барского плеча. Она – сирота, приживалка, курьер. Идеальный «нежный почтальон». Никто не заподозрит бедную родственницу, которая носит ключи и бумаги. Она – невидимка.

— Вы знаете, кто этот курьер, Александр Иванович? — спросил Сущов, и его собственный голос прозвучал со стороны глухо, чуждо. Он изо всех сил старался держать лицо перед проницательным взглядом шефа сыска. Но сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Пот выступил на лбу, и Алексей боялся, что Шувалов заметит это, поймёт, прочитает его мысли.

— Пока нет, — Шувалов повернулся к нему всем корпусом, и его тик снова заставил левую половину лица дернуться, превратив его физиономию в жуткую, живую маску. — Но этот «почтальон» дважды в неделю, по вторникам и пятницам, гуляет по аллеям Летнего сада. Передаёт донесения в условленном месте под старой ивой, что у Лебяжьей канавки. Воронцов труслив, как заяц. Сам он д’Эону бумаги в руки не отдаст, потому что боится Бестужева, боится, что его схватят с поличным. Он посылает бабу. Бабу из окружения своей супруги. Графиню Воронцову окружают фрейлины, камеристки, приживалки, сироты. Кого-то из них купили или запугали.

Алексей сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Он знал имя. Он не мог его не знать.

— Твоя задача, Сущов, — Шувалов наклонился ближе, и его тёплое, с кисловатым привкусом вчерашнего вина дыхание коснулось щеки Алексея, — отправиться туда прямо сейчас. Сегодня пятница. Через два часа встреча. Выследи её. Возьми с собой капрала Максима, пусть ждёт в засаде. Мне нужно знать имя девки, которая продаёт Россию за французские кружева. Мне нужно, чтобы ты взял её с поличным, с запиской в руках, с шифром. И тогда мы заставим Воронцова плясать под нашу дудку.

Шувалов подошёл к ближайшему котлу, где вода уже почти выкипела, взял костяную лопаточку, измазанную в застывшем сургуче, и с силой вонзил её в кипящую массу, размешивая, словно варево.

— Бестужеву нужен этот курьер, поручик. Старик не доживёт до лета, если мы не ударим сейчас. Понимаешь? Не доживёт! Но если мы возьмём её с поличным и заставим говорить, Воронцову не отмыться. Его сковырнут с должности, сошлют или посадят. И французская партия рухнет. Ступай в Летний сад. — Он резко обернулся, и его глаза, мутные, с красными прожилками, впились в Алексея. — И помни, Сущов: если пожалеешь девку, если ты спугнёшь её или не дай Бог отпустишь, ты сам пожизненно отправишься в Нерчинские рудники. Я шутить не люблю. Я и Бестужеву слово дал, что ты надёжная ищейка. Не подведи нас.

Алексей отдал честь, уставно щелкнув каблуками, развернулся и пошёл к выходу. Тяжёлая железная дверь за его спиной закрылась с глухим, зловещим стуком. Пар ещё клубился в коридоре, смешиваясь с запахом уксуса и лаванды.

В кармане его мундира лежал надушенный розами кружевной платок д’Эона – трофей вчерашней схватки. А в душе разверзалась чёрная, холодная бездна. Ему предстояло выследить беззащитную девушку, которая доверилась ему на балу и которая единственная сказала ему правду. И он должен был взять её, как берут врага: с поличным, с доказательствами, без жалости.

Алексей вышел на крыльцо Главной аптеки. Ледяной ноябрьский ветер ударил в лицо, отрезвил, заставил прийти в себя. В горле стоял ком, и он сглотнул его с трудом.