Константин Боттé – Королевский секрет (страница 11)

— Не смейте! — выдохнула она, и голос её зазвенел от обиды и гнева. — Вы ничего не знаете! Ничего! Думаете, мне нравится улыбаться этим напудренных чужестранцам? Слушать их плоские, пошлые шутки о «русских медведях» и «варварской Московии»? Мой отец сгнил в берёзовской ссылке – мёрз, голодал, молился, пока не ослеп от слёз! Наше имя растоптано, имение конфисковано, императрица Елизавета не желает и слышать о Долгоруковых! У меня ничего нет, кроме этого, проклятого места при дворе Воронцовой! Меня заставили! Заставили, слышите? Графиня сказала: или ты носишь мои записки, или я выгоню тебя на улицу. А на улице, только притон, позор да голодная смерть.

Она замолчала, часто дыша, и слеза, одна-единственная, крупная, как бриллиант, скатилась по её бледной щеке, застыла на подбородке и упала на соболиный мех муфты.

— Настасья… — Сущов смягчился, и в его голосе, который только что был жёстким и требовательным, проступила искренняя, такая глубокая боль, что он сам удивился. Он сделал шаг назад, отпустил её ткань, давая пространство. — Поймите, я здесь не как судейский палач. И не как доносчик, хотя вы так меня и назвали. Я пришёл защитить вас от неё, от них, от вас самой. Шувалов уже подписал бы указ о вашем приводе под караул, если бы знал ваше имя. Он ищет «нежную посланницу» по всему городу. Из подвалов Тайной канцелярии не возвращаются, Настасья. Там не спрашивают, кто тебя заставил. Там спрашивают только подписи под признаниями. Скажите мне правду: что в тех записках, которые графиня просит вас передать французам? Что вы для них носите? Планы полков? Списки агентов? Шифры? Или что-то ещё?

Настасья посмотрела на него с не наигранным, не театральным, а настоящим ужасом, который только сейчас понял, в какую пропасть его затянули. Её губы задрожали от холода, или от внезапного страшного осознания.

— Вы… вы действительно служите Шувалову? — прошептала она, отступая на шаг, потом ещё на шаг. — Вы его ищейка? Вы доносчик, Алексей? Вы придёте арестовать меня? Связать мне руки и увести в… туда?

— Я служу России, Настасья, — Сущов посмотрел ей прямо в глаза, в чёрную бездну её зрачков, не отводя взгляда, и голос его был твёрд, как сталь клинка. — И не хочу, чтобы французские крысы управляли нашей волей, пока государыня томится в жестокой лихорадке. А вы являетесь инструментом в их руках, даже если вы этого не понимаете. Ваши руки чисты, но бумаги, которые вы носите, кровавые. Они куют цепи для России. Поймите, я хочу спасти вас от этого.

Она закрыла глаза на секунду, судорожно вздохнула, и когда открыла их слёзы уже не текли, они высохли, оставив на щеках солёные дорожки.

— Я не знаю, что в записках, Алексей, — прошептала она, и в её голосе не было больше ни гнева, ни гордости, только тупая, безысходная усталость. — Клянусь вам памятью отца, клянусь всем, что у меня осталось, этой муфтой, этой шубкой, этими дешёвыми перстнями, я не знаю. Графиня сама запечатывает их своей личной сургучной печатью с гербом Воронцовых. Я просто отдаю их д’Эону на прогулках в Летнем саду. Вот как сейчас… — она оглянулась на мадам Дюпре, которая стояла, отвернувшись, и сморкалась в снег. — Он ждёт меня у старой ивы. Я должна передать ему конверт. Графиня сказала, что это срочно.

Настасья резко умолкла. Её взгляд, скользнув за спину Алексея, застыл, расширился, и лицо её стало мертвенно-бледным. Таким бледным, что синие прожилки на висках стали видны, как реки на карте. Она смотрела туда, откуда только что пришёл Сущов.

Алексей инстинктивно положил правую руку на эфес шпаги и медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить раненое левое плечо, обернулся.

Из-за поворота заснеженной аллеи, мягко, почти бесшумно ступая по насту дорогими кожаными сапогами на низком каблуке, выходил шевалье д’Эон. Рядом с ним, подобострастно заглядывая ему в лицо и что-то быстро, восторженно щебеча, семенила мадам Дюпре. Её серое лицо раскраснелось от мороза и предвкушения вознаграждения. Старуха буквально стелилась перед французом, размахивая руками, показывая на статуи, на деревья, на грот, и д’Эон вежливо, но отстранённо кивал, не слушая.

На д’Эоне был тёмно-зелёный суконный кафтан, подбитый хорошим, добротным, отороченный чёрным бархатом. На руках надета пушистая меховая муфта, из которой торчали кончики пальцев в тонких перчатках. Его напудренные волосы были уложены в аккуратную косицу, перевязанную чёрной лентой. Его бледное, точеное лицо скрывала изящная чёрная полумаска, закрывавшая верхнюю половину лица, но губы… на губах шевалье играла всё та же тонкая, ядовитая и абсолютно уверенная в себе улыбка. Улыбка человека, который знает, что он здесь главный, и которому никто не указ.

Он остановился в пяти шагах от них, и мадам Дюпре тут же замолчала, отступила в сторону и замерла, ожидая приказаний.

— Ах, какая восхитительная пастораль, — негромко, но внятно произнёс д’Эон, и его голос, без акцента, с лёгкой, чуть слышной хрипотцой, прозвучал в тишине зимнего сада, как треск льда под ногами. Его маслянисто блестящие карие глаза под маской перевели взгляд с перепуганной Настасьи на гвардейский мундир Сущова, на его руку на эфесе, на его окровавленную повязку, выглядывающую из-под воротника.

— Поручик Сущов, вы, кажется, путаете караульную службу с прогулками во фрейлинском саду, — продолжал д’Эон, делая ещё один шаг вперёд и грациозно, почти по-женски, перекладывая муфту из одной руки в другую. — Не боитесь, что господин Шувалов накажет вас за… излишнее рвение к прекрасному полу? А впрочем, что я говорю? Любовь, она и в Петербурге любовь. Даже в Тайной канцелярии, я слышал, есть сердца.

Он усмехнулся, обнажив ровные, белые зубы, признак работы дорогого парижского дантиста, и его взгляд, скользнув по лицу Настасьи, задержался на её мокрых щеках.

— Княжна, вы плакали? Кто посмел вас огорчить? Этот суровый воин? — он кивнул на Алексея. — Если так, я, как кавалер, обязан потребовать удовлетворения. Но, надеюсь, до этого не дойдёт. В конце концов, у нас у всех здесь одна цель – приятно провести этот морозный зимний час. Не так ли, господин поручик?

Он улыбался, но глаза его оставались холодными, как лёд на Фонтанке. И в этой улыбке, и в этом взгляде Сущов прочитал приговор: «Я знаю, кто ты. Я знаю, зачем ты здесь. И я обыграю тебя. Всегда».

Алексей медленно, не торопясь, снял правую руку с эфеса и, выпрямившись во весь рост, посмотрел французу прямо в глаза.

— Шевалье, — сказал он ровным, спокойным голосом, который удивил его самого своей твёрдостью, — я всего дышу свежим воздухом перед утренним разводом. Свежий воздух, как известно, полезен для здоровья. Особенно после вчерашних… «неудачных» прогулок.

Он сделал ударение на последних словах, и д’Эон на секунду замер. Всего на секунду. Но этого было достаточно, чтобы Сущов понял, что француз хорошо помнит вчерашнюю ночь. Помнит и злится.

— Ах, охота, охота, — д’Эон первым отвёл взгляд и, вздохнув, обратился к Настасье, протягивая ей руку в кружевной манжете. — Княжна, позвольте проводить вас до кареты. Мадам Дюпре, будьте так любезны, принесите из моей кареты плед для княжны. Здесь слишком холодно для такой хрупкой флоры. И, пожалуйста, побыстрее.

Мадам Дюпре, кивнув, засеменила прочь, исчезла за поворотом.

— Поручик, — д’Эон обернулся к Алексею, и в его голосе теперь звучала сталь, прикрытая бархатом. — Если у вас есть ко мне вопросы, то добро пожаловать в мой кабинет в особняке Воронцова. Давайте решать дела как мужчины, за бокалом хорошего бургундского, а не на морозе, пугая дам. До вечера, поручик. Жду с нетерпением.

Он подал руку Настасье, и та, бледная, оцепеневшая, не смеющая ослушаться, вложила свои дрожащие пальцы в его ладонь. Д’Эон повернулся и повёл её прочь, оставив Алексея одного в промёрзшей аллее.

За кустами сирени хрустнул снег. Это капрал Максим беззвучно поднял фузею, ожидая знака к нападению. Но Алексей едва заметно качнул головой: отставить. Поличного не было. Настасья не передала конверт, ловить её было не с чем, а устраивать скандал и брать французского агента без улик прямо у Лебяжьей канавки Шувалов строжайше запретил.

Снова повалил мелкий, колючий, как битое стекло снег. Сущов стоял, глядя им вслед, и чувствовал, как раненое левое плечо немеет от стужи, а в груди разрастается холодная, пустая злоба.

Он ничего не добился. Только раскрыл себя. И поставил Настасью под ещё больший удар.

«Прости, — мысленно повторил он, провожая глазами её удаляющуюся фигуру в тёмно-вишнёвой шубке, соболиной муфте, со спутанными ветром волосами. — Я найду способ. Я вытащу тебя из этой петли».

Снег засыпал следы, ветер стирал память, а впереди, за серой пеленой зимнего дня, уже угадывались новые засады, новые встречи и новая, смертельная игра.

***

Ливерпульская аустерия на Невской першпективе гудел, как потревоженный, дышащий жаром улей, в котором вместо мёда кипела смесь зла, пота и отчаяния. Снаружи уже спустились ранние ноябрьские сумерки, и тусклые масляные фонари едва пробивали плотную, колючую мглу. Внутри царил зловещий полумрак, разбавляемый оранжевыми всполохами топившейся печи. Здесь пахло пережаренным салом, которое шипело на чугунных сковородах в открытой кухне, дешёвой махоркой, кислым пивом, пролитым на дощатые столешницы, мокрой овчиной и ещё чем-то приторно-сладким и тошнотворным, чем торговцы пытались перебить вонь. Запахи смешивались в густой удушливый коктейль, от которого кружилась голова, а в горле першило.