Константин Боттé – Королевский секрет (страница 12)

За длинными, грубо сколоченными столами, исцарапанными клинками и покрытыми пятнами старого вина, теснились иностранные шкиперы, заезжие купцы средней руки, шушукавшиеся о ценах на пеньку и сало, и подгулявшие писари из коллегий. Они пили кружку за кружкой, пытаясь забыть о безденежье и начальственных разносах. Тяжёлые, низкие своды, почерневшие от копоти сальных свечей, давили на голову, как крышка гроба. В дальнем углу, у самой духовки, откуда волнами шёл нестерпимый зной, заставляя людей потеть даже в одном исподнем, шумно резались в кости. Кости стучали, звенели монеты, иногда раздавался пьяный крик или звук оплеухи. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым, который, казалось, его можно резать ножом.

Алексей Сущов сидел в самом тёмном углу, скрытый от центрального зала тяжёлой деревянной балкой, источенной жуком-древоточцем. Парадный преображенский мундир, вычищенный, но со штопаными локтями, остался в его промёрзшей каморке на Васильевском острове. Сейчас на поручике был поношенный купеческий кафтан из грубого синего сукна, купленный у старьёвщика за два рубля. Сукно кололось, а в нескольких местах виднелись дыры, заклеенные изнутри холстиной. На голову была надвинута помятая суконная шапка, которая натирала лоб и сползала на глаза. Алексей знал, что в таком виде он похож на мелкого прасола, загнанного в столицу непогодой. Никто не обратит внимания. Никто не запомнит.

Раненое плечо дёргало от духоты, повязка промокла, присохла к ране и теперь ныла глухой, пульсирующей болью при каждом ударе сердца. Но Сущов не шевелился, застыв, как изваяние. Он боялся, что малейшее движение выдаст его. Под столом пальцы его правой, здоровой руки крепко сжимали рукоять взведённого пистолета. Сталь была холодной, шершавой от нагара, но привычной. Алексей мысленно пересчитал готовые заряды в подсумке: их оставалось всего восемь на двоих с Климовым. Если д’Эон приведёт с собой больше трёх-четырёх человек, придётся работать шпагой.

В двух шагах, за соседним столом, через узкий проход от него, буянил его полковой товарищ подпоручик Климов, тоже переодетый в партикулярное платье. На Климове был засаленный кафтан какого-то приказного, явно с чужого плеча, и круглые очки в медной оправе, делавшие его похожим на нелепого бухгалтера. Но под сукном угадывалась атлетическая фигура, а за голенищем сапога торчала рукоять тесака. Климов старательно разыгрывал роль в стельку пьяного гвардейского квартирмейстера – человека, прокутившего всё состояние и теперь готового продать государственные тайны за пару сотен рублей. Он громко, с надрывом, стучал кружкой по столу, так что пиво разбрызгивалось на голые доски. Кружка была глиняной, тяжёлой, с отбитым краем. Климов вращал мутными глазами и во весь голос, на всю залу, хвастался соседу, бородатому мужику в армяке и тощему шведу в странной шляпе:

— Да я эти чертежи… Кронштадтские-то форты… — он икнул, натурально от души, и хлопнул ладонью по столу, — нам их в канцелярии на прошлой неделе выдали! Настоящие! С подписями самого генерала фортификации! Ежели какой купец английский или, скажем, хранцузский даст за них триста рублёв – враз отдам, не глядя! Мне батюшка из деревни ни гроша не шлёт, а долги за картёж, вино да девок платить надо! Эй, есть тут знающие люди?

Он оглядывался по сторонам с пьяной, нарочитой откровенностью, и пара завсегдатаев уже косилась на него с нездоровым интересом. Это была наживка, пущенная через подкупного лакея в доме Воронцова всего пару часов назад. Алексей был уверен, что д’Эон не упустит возможность выкупить схемы укреплений Кронштадта без ведома самого канцлера. Французы отчаянно нуждались в картах финского побережья, и этот куш был слишком хорош, чтобы от него отказываться.

Время тянулось медленно, как патока. Алексей считал удары своего сердца. Сто тридцать семь… Сто восемьдесят два… Двести четыре. Казалось, прошла вечность.

Дверь трактира с грохотом распахнулась, впустив в зал клуб морозного белого, густого, почти непрозрачного пара. Крошево снега влетело внутрь, закружилось над головами посетителей и растаяло на раскалённых досках печи с шипением, похожим на змеиное. Завсегдатаи на секунду притихли. Кто-то даже поперхнулся пивом, кто-то привстал, чтобы разглядеть вошедших.

Сущов подобрался, как пружина. Его палец, лежавший на спусковом крючке, до побеления сжал холодный металл. Сердце ухнуло вниз, замерло, затем забилось с удвоенной силой. «Д’Эон, — пронеслось в голове. — Наконец-то».

Но вместо изящной, хрупкой фигуры шевалье, вместо напудренного парика и розового кафтана в кабак размашистым, уверенным шагом вошёл Александр Дуглас. Шотландец был в тяжёлом дорожном плаще из грубой шерсти мышастого оттенка, накинутом поверх добротного суконного кафтана. Его непудреные рыжеватые волосы торчали из-под низко надвинутой шляпы, а обветренное, в оспинах лицо не выражало ничего, кроме холодной, деловой жестокости. За его спиной маячили трое рослых, хмурых мужчин в одинаковых тёмных колетах с выправкой наёмных убийц – бывшие дезертиры из прусской армии, которых «Секрет короля» держал для грязной работы, не требующей лишних вопросов. Они двигались синхронно, держа руки на отлёте и готовые в любой момент выхватить оружие.

У Алексея внутри всё оборвалось. Д’Эон не пришёл. Он прислал силовой заслон – головорезов, которые при необходимости заберут «товар» силой, а после уберут свидетелей. Это была не торговля, это была зачистка. Игра пошла не по его правилам.

Дуглас обвёл зал быстрым, колющим взглядом, коротким, как удар кинжала. Сразу заприметив буянившего Климова с его напускным пьянством, шотландец, не колеблясь, швырнул трактирщику тяжёлую монету. Французский серебряный экю сверкнул в воздухе, упал на прилавок и звонко покатился по дереву.

— Всем вина! — рявкнул Дуглас по-русски, с сильным акцентом, но понятно. — А этого пьяницу ко мне за стол. Живо! Поговорим о его… товаре.

Он указал пальцем на Климова, и двое наёмников тут же двинулись в его сторону, бесцеремонно расталкивая посетителей. Аустерищик, польщённый щедростью, уже вовсю разливал по кружкам кислое пойло, бормоча что-то благодарное.

В этот момент Сущов понял, что медлить нельзя. Засада пока не раскрыта, но французы пришли не торговать. Они пришли убивать или пленять. Если они навалятся на Климова всей сворой, подпоручику одному не отбиться. Нужно атаковать их сейчас, здесь, пока они не растворились в ноябрьской мгле.

— Брать его! — рявкнул Алексей. С грохотом опрокинув свой стол, так что кружки и тарелки полетели на пол, он вскинул пистолет. Купеческая шапка слетела с головы, открывая бледное, решительное лицо. В тусклом свете масляных ламп блеснули его серые глаза. Это был взгляд человека, который идёт в бой и не ждёт пощады.

Грохнул выстрел, на мгновение ослепив Алексея вспышкой пороха на полке, и зал заволокло едким сизым дымом. Тяжёлая свинцовая пуля ударила одного из наёмников Дугласа прямиком в плечо. Отлетев назад, бандит выронил глиняную кружку. Она с треском разлетелась о грязные доски настила. Пиво фонтаном ударило в лицо его сообщнику, и тот, ослеплённый, дико заорал, хватаясь за глаза.

Из темноты углов, откуда-то из-за печи и бочек с солониной, с обнажёнными тесаками выскочили ещё четверо переодетых служителей Тайной канцелярии. На них были серые армяки, но военную выправку скрыть было невозможно. Они действовали слаженно, как на учениях: двое бросились к выходу, перекрывая путь к отступлению, двое — к Дугласу.

В аустерии поднялся невообразимый визг. Посетители, не замешанные в засаде, с истошными криками, давя друг друга, ломанулись к окнам и дверям. Кто-то лез через подоконники, кто-то вышибал дубовые створы плечом. Опрокинутые стулья, разбитые кружки, лужи пива, обрывки одежды – всё смешалось в едином безумном водовороте. Зал за считанные секунды превратился в адскую баню.

Климов, забыв о пьяной роли, с размаху врезал Дугласу табуретом по голове. Тот разлетелся в щепки. Но шотландец, крепкий, налитой жиром и мышцами, успел уклониться: лишь покачнулся, рванул из-под плаща тяжёлый шотландский палаш с корзинчатой гардой и со свистом, от души, полоснул подпоручика по руке. Клинок задел кость и рукав кафтана мгновенно потемнел от хлынувшей крови.

Сущов, забыв про боль в плече, про повязку, которая окончательно пропиталась багрянцем и теперь жгла огнём, рванулся вперёд, расталкивая мечущихся обывателей. Он видел только красное, взбешённое лицо Дугласа и тяжёлую полосу стали, занесённую для нового удара.

Наёмники шотландца дрались яростно, с безжалостной солдатской выучкой, не жалея ни себя, ни противника. Один из них, громила с рваным шрамом на щеке, завалил служителя канцелярии, ударив его рукоятью пистолета в висок, и теперь наступал на Алексея с широким кинжалом. Алексей принял удар чужого лезвия на эфес своей шпаги, провернул сталь, блокируя выпады, и одновременно ногой с силой впечатал пруссу в живот. Тот согнулся пополам, выронив оружие, и Алексей, не давая ему опомниться, мощным толчком отправил его прямо на раскалённую печь.

Раздался душераздирающий вопль. Запахло палёной шерстью армяка, горелой плотью, и наёмник, корчась, сполз с чугуна на пол, катаясь по щепкам и осколкам в отчаянных попытках сбить пламя.