Константин Боттé – Королевский секрет (страница 6)

Граф медленно встал, опираясь костлявыми пальцами о столешницу. Его фигура в полумраке казалась непомерно высокой, почти призрачной. Он обошёл стол, приблизился к Алексею и тяжело опустил руку на его здоровое плечо не отеческим жестом, а скорее, как палач, примеряющий топор.

— Нам нужны неопровержимые доказательства, поручик, — сказал он, и каждое его слово падало как камень в воду. — Ключи от их шифров. Списки изменников. Прямые улики, которые можно будет положить на стол Сенату. А не кружевной платок, пропахший французскими духами.

Шувалов перевёл взгляд на белеющий лоскут, и его лицо исказилось очередным тиком, левая щека взлетела вверх, будто её дёрнули за нитку.

— Ты упустил его сегодня, Сущов. — Голос графа упал до шёпота, такого же ледяного, как воздух за окном. — Но теперь этот шевалье твоя тень. Ты будешь ходить за ним по пятам, спать с его именем на губах и дышать его духами. Ты узнаешь, где он бывает, с кем встречается, какие книги читает и какую ложку держит в правой руке. Игры кончились. Либо ты добудешь мне его шифровальные книги, либо…

Он отпустил плечо, отступил на шаг, и его рука скользнула к кружевному платку. Шувалов поднял его двумя пальцами, словно дохлую мышь, и помахал перед носом Алексея.

— Либо ты до конца дней своих сгниешь на каторге в сибирских рудниках, вместе с этим чёртовым кружевом. Как доказательство того, что ты был в сговоре. Понял?

— Понял, ваше сиятельство, — выдохнул Алексей, чувствуя, как пот заливает глаза.

— Ступай. И зашей рану. Потом будешь истекать кровью, когда дело сделаешь.

Алексей отдал честь, уставно щелкнув каблуками, развернулся и вышел, стараясь ступать твёрдо, хотя перед глазами уже плыл липкий тёмный туман.

***

Над Петербургом занимался ледяной, серый рассвет.

Он наступал нехотя, словно просыпающийся больной – долго, мучительно, с мокротой и кашлем. Небо над Невой было цвета старого олова, низкое и давящее. Метель утихла, но мороз крепчал с каждым часом. Воздух превратился в невидимые иглы, которые кололи лицо, руки, впивались в грудь, заставляя дышать с болью.

Алексей вышел на промерзшие плиты крыльца Тайной канцелярии, на лестницу, ведущую прямо во внутренний двор крепости. Ступени покрылись коркой льда, перила обледенели. Здесь, за спиной, остались запертые двери, за которыми пытали, судили и обрекали на вечную каторгу. Впереди виднелся узкий мост через застывшую протоку, а за ним молчаливые бастионы и заиндевелые пушки.

Сущов пошёл по мосту, прижимая раненую руку к груди, сжимая здоровой ладонью край шинели, чтобы холод не пробирался под повязку. Под сапогами скрипел сухой и колючий снег. Каждый шаг отдавался болью в плече, каждый вздох обжигал горло.

Он смотрел на чёрную воду Невы, на её медленное, тяжелое течение между заснеженных, укрепленных бревнами берегов. Река не замёрзла до конца и посредине зияла полынья, парящая белым туманом, похожая на открытую рану земли. И глядя на эту воду, Алексей вдруг с остротой понял, что его жизнь с этой минуты не стоит и медного гроша. Он лишь пешка в игре, где на кону стоят империи, короли и тайные канцелярии. Его могут скинуть в эту полынью, и никто не вспомнит имени поручика Сущова.

Но он будет играть. Не от храбрости, а от отчаяния. Отцовские долги, изношенные локти, три гроша в кармане и эта ноющая, пульсирующая рана, всё это толкало его вперёд, заставляло стиснуть зубы и идти. Шевалье д’Эон не просто враг. Он зеркальное отражение самого Алексея, такой же хищник на тайной государевой службе, только на другой цепи.

Алексей остановился на середине моста, подставил лицо ледяному ветру, смахнул набежавшую то ли от боли, то ли от злости слезу. Его война против шевалье д’Эона только начиналась.

А впереди, за серой пеленой рассвета, уже угадывались очертания города – дымные трубы, шпили, крыши – огромный, равнодушный, живущий своей жизнью Петербург. Там, среди этих улиц, затерялся французский шпион. И где-то там же была Настасья Долгорукова, девушка с огромными глазами, которая знала слишком много и доверилась оборванному поручику.

Сущов поправил повязку, затянул потуже шинель и, хромая, пошёл дальше, где на городских улицах фонарщики уже гасили последние ночные фитили, а в воздухе пахло печным дымом, хлебом и безнадёжностью.

ГЛАВА 2. ОХОТА НА ВЕДЬМ

Пробуждение отозвалось в теле глухой, пульсирующей болью, словно под кожу забили раскалённый гвоздь и теперь медленно проворачивали его в такт сердцу. Алексей открыл глаза и тут же зажмурился от резкого, бьющего в маленькое оконце ноябрьского солнца. Свет был белым, ослепительным и безжалостным. Он резал глаза, вызывал слезу и высвечивал каждую трещинку на бревенчатых стенах.

В каморке в Преображенской слободе было холодно и дышать становилось больно, воздух обжигал ноздри, а иней успел за ночь густо опушить углы, обрамляя их серебристой, почти сказочной бахромой. Деревянные половицы промёрзли насквозь, и даже сквозь толстые шерстяные носки Алексей чувствовал, как холод поднимается снизу, скручивает ступни, забирается под одеяло.

Он попытался приподняться на локтях, но левое плечо, распоротое французской шпагой, мгновенно прострелило острой, как удар молнии судорогой. Боль побежала по руке, впилась в шею, отдалась в затылке. Алексей глухо сквозь зубы, по-солдатски ёмко выругался и откинулся обратно на жёсткую подушку, набитую конским волосом. Та пружинила, не давала покоя, пахла потом и давними походами. Подушке было лет двадцать, ровно столько, сколько верный Архип бессменно следовал за ним.

— Инда занесло же нас на край света, прости Господи, — раздался от двери знакомый ворчливый шёпот. Голос был сиплым, прокуренным, но в нём слышалась та особая теплота, которую не купишь ни за какие чины.

В комнату, шаркая стоптанными сапогами, на левом из которых подмётка уже отваливалась, и Архип наспех прибил её гвоздями, вошёл старый слуга. В руках он нёс жестяной таз, потемневший от времени, с дымящимся кипятком. Пар валил густыми клубами, оседал на морщинистом лице, смешивался с запахом дегтя, которым Архип смазывал сапоги. Через плечо была перекинута охапка чистой, нарезанной полосами ветоши. Старый слуга выглядел хмурым и его седые усы топорщились, как у разозлённого кота, а под глазами залегли тёмные, почти синие круги. Архип не спал всю ночь, карауля барина. Сидел в сенях на лавке, подремывал, вздрагивал от каждого шороха и точил нож об оселок, чтобы не сомкнуть глаз.

— Лежи уж, соколик, не дёргайся, — Архип поставил таз на колченогий табурет. Тот жалобно скрипнул, но выдержал, и бесцеремонно рванул край рубахи Алексея, обнажая наспех наложенную повязку. Сукно присохло к ране, и Сущов стиснул зубы так, что заныли челюсти. Из горла вырвался лишь короткий, придушенный выдох и ни стона, ни жалобы. Он не мог себе позволить слабости перед старым солдатом.

— Вся сорочка в кровище, грех один! — Архип всплеснул руками, и таз чуть не опрокинулся. — И ради чего, спрашивается? Ради этих напудренных мусью? Полночь ушла, а я всё кровь твою с рогожи в карете да с наших половиц оттираю. Господи Иисусе, сколько же её было. И не убывала, никак. Я уж думал, зашивать придётся, а у меня ни иглы подходящей, ни нитки шёлковой...

В его голосе слышалась не только тревога, но и древняя, наболевшая обида. Архип помнил Алексея ещё младенцем, помнил его отца, бригадира Сущова, который говаривал: «Гвардеец в бою спины не кажет, а умирает при ружье и с честью». И вот теперь сын шёл по той же кровавой дорожке.

— Помолчи, дядька, — хрипло выдохнул Алексей, чувствуя, как по груди потекла струйка тёплой воды — Архип принялся аккуратно отмачивать присохшую ветошь, смачивая её из жестяного ковшика. Вода была горячей, почти обжигающей, но это было лучше, чем когда ткань рвут с запёкшейся коркой. — Не до ворчания сейчас. Мундир цел?

— Цел-то цел, да локти-то светятся, — Архип сокрушённо покачал косматой головой, выжимая мокрую тряпицу. Его пальцы, скрюченные старостью и тяжёлой работой, двигались удивительно нежно, словно он перебирал церковные ризы. — Я-то дыру на плече заштопал, нитку зелёную подобрал, инда не видать ничего. Но ежели ты, Алексей Николаич, ещё разок под эти хрянцузские иголки полезешь, то сукна у меня больше не осталося. Придётся тебе перед господином Шуваловым в одном исподнем предстать. А он, чай, не графиня, кружев не оценит.

Алексей не ответил. Он лежал, глядя в потолок, где по серым, прокопчённым доскам медленно ползли тени. Это за окном проплывали редкие облака. В каждой такой тени ему чудилась фигура д’Эона.

Его взгляд упал на край простого, некрашеного, с выдвижным ящиком стола, где Архип хранил ложки и запасные гвозди. Там, поверх его гвардейской перевязи с выцветшим медным набором, лежал тот самый оброненный д’Эоном кружевной платок. Даже в этой промёрзшей, пахнущей сыростью и дешевым бакуном каморке от дорогого батиста исходил отчётливый, приторно-сладкий аромат роз.

Сущов протянул здоровую правую руку, левая всё ещё отзывалась болью при каждом движении и взяв платок, поднёс к лицу. Батист был тонким, почти прозрачным, с вышитой монограммой «d’E» – вензель, достойный принца крови. Запах ударил в ноздри, защекотал, напомнил о вчерашней схватке: звон шпаг, полумрак библиотеки, горячее дыхание врага в дюйме от лица.