Константин Боттé – Королевский секрет (страница 5)

— Вы плохо прячетесь для ищейки Шувалова, поручик, — тихо, почти ласково, процедил шевалье. Глаза его за маской, теперь Алексей видел их ясно, горели холодным, хищным блеском. — И слишком громко дышите.

— Зато я хорошо бью, — выдохнул Алексей, мгновенно выхватывая свою гранёную шпагу, со звоном вылетевшую из ножен, выставив острие вперед и замирев в жесткой боевой позиции.

Металл взвизгнул, встретившись в темноте коридора. Лязг! Скрежет! Искры брызнули в разные стороны, на миг осветив лица противников: искажённое яростью лицо Алексея и холодную, почти скучающую маску д’Эона. Алексей нанёс мощный колющий удар, вкладывая в него всю свою силу и ярость, целясь прямо в грудь, туда, где под тонким сукном билось сердце врага. Но д’Эон двигался с невероятной, почти неестественной скоростью, уворачивался от удара, словно был не из плоти и крови, а из тумана. Он изогнулся, пропуская тяжелый выпад в дюйме от бока, и в ответ его клинок скользнул по чашке эфеса Сущова, высекая сноп искр и противно звеня.

— О, армейская школа! — прошептал д’Эон, совершая молниеносный финт. — Как это скучно. Рашн фатерланд, грубая сила… Вы все одинаковы.

Алексей не успел парировать. Остриё французской шпаги, лёгкое, как комариный укус, распороло сукно на его левом плече. Сначала он почувствовал только толчок и холод. А потом вспыхнула острая, жгучая боль, которая обожгла ключицу, плечо и шею. Колени на мгновение ослабли, из горла вырвался сдавленный хрип. Ткань кафтана быстро намокла, прилипла к телу, и по руке потекла горячая, липкая кровь.

Алексей отступил на шаг, тяжело дыша, зажимая рану здоровой рукой. Пот заливал глаза, мешал смотреть. Но он снова не раздумывая пошел вперед, давя силой и напором, как медведь, идущий на рогатину. Его шпага с треском вонзилась в книжный стеллаж, выламывая щепки из дорогого дерева. Он промахнулся всего на волосок. Д’Эону пришлось отступать, пятиться назад, в глубь тёмной библиотеки, где между столами и креслами было меньше места для его изящных финтов.

— Вы умрёте здесь, поручик, — прошипел д’Эон, отбивая очередной удар. — И никто не найдёт ваше тело. Очередной пропавший гвардеец… спишут в дезертиры.

— Преображенцы спину перед чужаками не гнут! — прохрипел Алексей.

Шевалье понял, что в ближнем бою, в тесном пространстве, гвардеец с его бешеной яростью и силой сомнёт его, просто задавив массой. Француз резко отпрянул назад к столу, где на медном подсвечнике догорала единственная оплывшая и закопчённая свеча. И пока Алексей заносил руку для нового выпада, д’Эон левой рукой сорвал со спинки кресла свой брошенный розовый кафтан. Со свистом и шелестом он взмахнул им, накрывая пламя свечи и обрушивая тяжелую шелковую ткань прямо на голову Алексея.

Раздался короткий всплеск и огонь погас. Комната погрузилась в абсолютную, удушающую тьму. Алексей запутался в подкладе кафтана, который пах французской пудрой, вслепую вонзая клинок в пустоту, отбиваясь от невидимого врага. Шпага его со звоном скрежетала по стенам, по деревянной обшивке, тыкалась в корешки книг.

— Где ты, трус? — заорал он, задыхаясь, отшвыривая наконец ткань в сторону.

Но в библиотеке было пусто. Лишь слышался удаляющийся топот за книжным шкафом, где находилась потайная дверь. Д’Эон ушёл, как тень, растворился в темноте.

Сущов опустился на одно колено, тяжело дыша, зажимая раненое плечо ладонью, которая быстро становилась липкой и скользкой. Кровь капала на паркет, на рассыпанные листы бумаг, на ворсистый ковёр. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна.

На полу, в слабом отсвете, падавшем из приоткрытой коридорной двери, что-то белело. Алексей протянул руку и поднял кружевной платок. Тонкий, почти невесомый, с вышитой монограммой «d’E». От него исходил густой, приторный, почти удушливый аромат парижских роз. Таких в Петербурге не продавали, их привозили в специальных флаконах за баснословные деньги. Алексей поднёс платок к лицу, вдохнул и поморщился. Духи перебивали другой запах – сладковатый, аптечный, напоминающий горький миндаль. Яд? Или что-то похуже?

Он сунул платок в карман кафтана. Это была улика. Слабая, почти бесполезная, но единственная зацепка. Впереди маячили долгие часы допроса у Шувалова, но сначала надо было выбраться из этого проклятого дворца, не встретившись с Воронцовым и не истекая кровью на глазах у гостей.

Алексей поднялся, пошатываясь, и, прижимая руку к плечу, побрёл к выходу, туда, где в отдалении всё ещё гудел, смеялся и пировал слепой, ничего не подозревающий бал.

***

Час спустя. Петропавловская крепость.

Ноябрьская ночь здесь не кончалась, она просто переходила в бесконечные, свинцовые сумерки. Гулкий двор крепости тонул во мгле, лишь изредка прорезаемой факелами караульных, чьи заиндевевшие лица казались мраморными масками. Ветер завывал в бойницах, срывал с крыш сосульки, швырял их вниз, где они разбивались о камни с ледяным звоном. По галереям эхом разносились шаги часовых, мерные, как удары маятника, и где-то в глубине, за двойными дверями, глухо брехал спущенный с цепи свирепый волкодав.

Кабинет Тайной канцелярии находился в северном бастионе, в той части крепости, куда даже дневной свет заглядывал редко, словно боясь задержаться. Здесь пахло сыростью, что сочилась из каменных стен, плесенью, въевшейся в деревянные панели, застарелыми чернилами, сургучом и ещё чем-то неуловимо-кислым, тревожным, напоминавшим запах страха, который за долгие годы впитался в каждую щель и каждую половицу. Свечи в железном шандале горели тускло, желтоватым неровным светом, оставляя углы комнаты во мраке, где прятались высокие шкафы с папками, перевязанными бечёвкой, и тяжёлые, окованные железом сундуки, как молчаливые свидетели тысяч допросов.

У стены, за спиной массивного стола, тикали огромные напольные часы с маятником, облицованным почерневшим дубом. Их ход был медленным, тягучим, словно они отсчитывали не секунды, а чьи-то последние мгновения.

Александр Шувалов сидел за этим столом, положив локти на сукно, заваленное свитками с багровыми печатями. Он не спеша и методично перебирал бумаги, каждым движением подчёркивая свою власть над временем и судьбами. На нём был простой, даже аскетичный зелёный мундир без единого ордена, лишь тусклые пуговицы с двуглавым орлом. Седые, жидкие волосы зачёсаны назад, открывая высокий, изборождённый морщинами лоб. Но самое страшное было в его лице. Левое веко Шувалова периодически подёргивалось в зловещем, рваном ритме, то замирая на мгновение, то вдруг взлетая вверх, обнажая белок, и вся левая половина его физиономии превращалась в дергающуюся, беснующуюся маску. Этот тик сводил с ума даже самых стойких. Казалось, что граф не человек, а заводная кукла, в которую вселился дьявол.

Алексей Сущов стоял перед ним не по уставу, а как солдат, едва держащийся на ногах от потери крови, но упрямо выпрямивший спину. Лицо его было бледным, почти пепельным при тусклом свете свечей. На левом плече, поверх мундира, наспех намотана окровавленная повязка. Денщик Архип перетянул рану тряпицей в карете по дороге сюда, но кровь всё ещё сочилась, проступала алыми пятнами на сукне и с глухим, мерным стуком капала на половицы. Капля. Пауза. Ещё капля. Этот звук, казалось, вторил ходу часов, создавая жуткую симфонию каземата.

На столе перед главой Тайной канцелярии лежал аккуратно расправленный кружевной платок, тот самый, который Алексей поднял в библиотеке. Шевалье д’Эон обронил его, уходя через потайную дверь. Платок белел на тёмном сукне, как свежий саван, от него исходил слабый, едва уловимый аромат парижских роз – чужой, навязчивый, почти оскорбительный в этой прокуренной, пропахшей страхом комнате.

— Значит, д’Эон, — сухо произнёс Шувалов, не поднимая глаз. Его голос звучал монотонно, бесцветно, как стук каминных часов, ни интонации, ни эмоций, только ледяная, гипнотическая ровность. — Говорит по-русски. Крадёт шифры. Покупает Воронцовские милости. А ты его упустил, поручик.

— Он ушёл через потайной ход, ваше сиятельство, — глухо ответил Алексей. Голос его сел толи от боли, толи от напряжения и холодного воздуха, которым он надышался на мосту по дороге сюда. — За книжным шкафом.

— А ты думал, что поймаешь француза голыми руками, — перебил Шувалов, и в его монотонном голосе вдруг прорезалась сталь. — А он ускользнул, оставив тебе тряпку и рану на плече. Красиво, поручик. Очень красиво. Бал, маскарад, шпага, кровь… — граф наконец поднял глаза. Тяжёлый, буравящий взгляд упёрся в лицо Алексея. Левое веко дёрнулось, замерло, снова дёрнулось. — Только это не роман для светских барышень. Это государственная измена.

— Обыск на подворье Дугласа ещё мог бы…

— Никакого обыска не будет, Сущов, — Шувалов откинулся на спинку кресла, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Если мы сейчас арестуем Воронцова или обыщем его гостей, французы поднимут крик на всю Европу. А нам этот крик сейчас как нож в сердце. Государыня больна, — он сделал ударение на последнем слове, и пауза повисла в воздухе тяжёлым, свинцовым облаком. — Двор расколот. Каждый тянет одеяло на себя. Бестужев грызётся с вице-канцлером, молодой двор плетет свои интриги, а Елизавета Петровна… — он не договорил, только махнул рукой. — Ей сейчас не до заговоров. Ей бы до утра дожить.