Константин Боттé – Королевский секрет (страница 4)

Алексей почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось часто, бешено, как пойманная птица. В груди стало жарко, хотя плотное сукно преображенского кафтана было застегнуто на все крючки.

— Зачем вы мне это говорите, Настасья Павловна? — тихо спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я ведь могу оказаться доносчиком. Или подосланным. Как вам знать?

Она подняла на него свой долгий, пронзительный взгляд. На миг ему показалось, что она видит его насквозь. Все его долги, изношенные локти, три медных гроша в кармане и ту молитву, которую он шептал про себя, шагая по Дворцовой.

— Доносчики носят шелк и пахнут розами, Алексей Николаич, — она посмотрела на его потертые обшлага, на поношенное сукно гвардейского кафтана, на не измятые балами сапоги. — А от вас пахнет порохом и питерским морозом. Спасайте государыню. Нас продают. Всех продают. Почём нынче православная душа на рынках Версаля? Двадцать ливров за дюжину? — она криво усмехнулась и уже собралась отойти, как вдруг из-за колонны бесшумно выскользнула тень.

— Charmant! — раздался вкрадчивый, напевный, чуть растянутый голос. — Какая трогательная мизансцена! Стыдливая целомудренная беседа в углу. Вы заслуживаете кисти самого Буше, поручик.

Алексей резко обернулся. Из толпы, словно материализовавшись из сияния свечей, вынырнул молодой человек. Он был невысокого роста, хрупкий, изящный, с тонкими, почти женскими запястьями. На нем был ослепительно-розовый шелковый кафтан, расшитый белым жемчугом и серебряными лилиями, кружевное жабо, накрахмаленное до хруста. Его напудренные волосы, собранные в тугую косицу, были уложены волосок к волоску – труды парикмахера, видимо, длились не один час. А на губах играла тонкая, хищная улыбка, которая не трогала холодных, изучающих глаз. Шевалье д’Эон. Тайный эмиссар Версаля. Шпион, дуэлянт, философ, а может быть… женщина в мужском платье – ходили такие смутные, скандальные слухи.

— Шевалье, — Сущов сухо наклонил голову, не згибая спины, и инстинктивно сделал полшага в сторону, задвигая Настасью себе за спину, прикрывая её собой.

— Поручик… Сущов, кажется? — д’Эон произнес русскую фамилию пугающе чисто, без малейшего галльского акцента, даже с правильным твердым «щ». Его карие глаза под простой черной полумаской сузились, впиваясь в лицо Алексея с проницательностью хищника, изучающего добычу. — Вы так сурово смотрите на этот бал, будто планируете взять его штурмом. Приступом, с саблей наголо? Неужели русская зима делает всех гвардейцев такими… угрюмыми?

— Русская зима, шевалье, просто не любит чужаков, которые суют нос в чужие сугробы, — отрезал Алексей, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри всё кипело. — А наша гвардия привыкла брать не приступом, а смирением и терпением. Качество, редко встречаемое в ваших парижских салонах.

Д’Эон негромко рассмеялся сухим, бумажным шелестом, в котором не было ни веселья, ни тепла. Француз бесцеремонно, даже с некоторой грацией, обошел поручика и протянул узкую, белую руку в кружевной манжете к Настасье.

— Княжна, оркестр играет менуэт. Позвольте украсть вас у этого грозного Марса. Мне не терпится обсудить с вами новые французские романы, что я привез из Парижа. Там есть одна история… о том, как прекрасная дама потеряла голову из-за тайны, которую доверили не тому человеку. Вам понравится, уверяю.

Настасья бросила на Алексея мимолетный, полный страха и отчаяния взгляд. Пальцы её дрожали. Она понимала, что француз подслушал их, и этот вкрадчивый тон не любезность, а прямой шантаж. Отказ или попытка сбежать превратятся в немедленный донос Воронцову, а дальше следует ожидать сырых застенок Тайной канцелярии, монастырское заточение или вечную сибирскую ссылку. Она вложила свои холодные пальцы в его руку, и д’Эон, с поклоном, повел её в круг танцующих. Сделав несколько шагов, француз обернулся на Сущова, и, глядя ему прямо в глаза, одними губами, беззвучно, произнес: «Bonne chance, поручик».

Удачи.

Алексей проводил их взглядом. Его ладонь сама собой сжалась на узком эфесе шпаги, побелев костяшками пальцев. Времени не было. Француз раскусил его. Д’Эон понял, зачем Сущов здесь. Но Настасья дала наводку: библиотека, малое крыло, потайная комната. «Через полчаса», — сказала она. Значит, надо успеть раньше. Алексей поправил маску, отлепился от мраморной колонны и бесшумно, тенью скользнул к выходу из залы, туда, где за тяжелыми парчовыми портьерами начинались темные, опасные коридоры дворца. Бал продолжался, но для поручика Сущова началась совсем другая игра, та, где ставкой была не только его честь, но и сама жизнь.

***

В малом крыле дворца царила тишина. Та особая, звенящая тишина, которая бывает только в парадных пустующих залах, где каждый шаг отдаётся глухим эхом, а собственное дыхание кажется оглушительным. Сюда, сквозь череду тяжёлых дубовых дверей и плотных портьер, звуки бала доносились приглушённым, едва различимым гулом. Словно где-то далеко-далеко шумит морской прибой. Смолкли визг скрипок, звон фужеров, сухой шелест вееров. Осталась только тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей в медных канделябрах да редким скрипом половиц.

Алексей бесшумно скользил по тёмным коридорам, ступая с пятки на носок, как привык за годы ночных караулов. Каждый шаг он выверял, стараясь не задеть узким эфесом шпаги за резные панели, не звякнуть подкованными каблуками сапог. Длинные анфилады сменяли одна другую, утонув в полумраке парадных гостиных, где мебель стояла под белыми, пропахшие нафталином чехлами. Мелькали узкие галереи, увешанные портретами предков. Попадались маленькие будуары с запертыми наглухо ставнями. Воздух здесь был спёртым, пахло старым деревом, воском, мышами и ещё чем-то неуловимо-сладким, вероятно, дорогими духами, которые впитались в портьеры за долгие годы балов.

У двери библиотеки Алексей остановился, вжавшись в нишу за тяжелой бархатной портьерой цвета запёкшейся крови. Ткань была плотной, почти не пропускала света, и он замер в полной темноте, стараясь унять дыхание. Плечо саднило от напряжения, на лбу выступила холодная испарина. За поясом тяжело давил пистолет, но стрелять здесь, в тиши, было бы самоубийством.

Дверь в библиотеку была приоткрыта на ширину ладони. Из щели лился слабый, теплый свет свечей, колеблющийся и тревожный. Он рисовал на тёмном паркете полоску, похожую на золотой клинок. И оттуда же, сквозь щель, доносились голоса, сначала неразборчивые, как шорох, потом всё отчётливее.

— …Елизавета слабеет день ото дня, — говорил Воронцов. Алексей сразу узнал его маслянистый тенор. Голос вице-канцлера звучал вкрадчиво и заговорщицки, с той особой интонацией, с которой взрослые мужчины делят большую и опасную тайну. — Бестужев пытается закрепить союз с Англией, но если мы покажем государыне личное письмо Людовика, если она увидит собственноручные обещания короля… О, она забудет обо всех англичанах.

— Письмо уже у вас, граф, — раздался другой голос — холодный, уверенный, с лёгкой хрипотцой. Голос, от которого у Алексея по спине пробежали мурашки. Это говорил д’Эон, но говорил совсем не так, как на балу. Прочь ушла жеманная игривость, исчезла картавая французская мягкость. Теперь шевалье звучал как человек, привыкший отдавать приказы: сухо, рублено, по-военному. И, что самое страшное, он говорил на безупречном, чистом русском языке, без малейшего следа акцента, правильно выговаривая каждую «р» и каждое «щ». — Король гарантирует вам четыреста тысяч ливров субсидий ежегодно. Золото будет доставляться через Данциг, под видом купеческих товаров. Но нам нужны гарантии, граф. Не обещания, а твердые, как гранит, гарантии.

— Какие же? — Воронцов засуетился, послышался стук его перстней о столешницу.

— Если Россия вступит в войну с Пруссией, то те ваши полки, которые стоят в Лифляндии и под Смоленском, должны действовать по нашей диспозиции. Ни шагу в сторону, граф. Карта Кронштадтских фортов, планы Бестужева и шифры Коллегии иностранных дел, вот цена нашего союза. Вы дадите нам ключ к русской обороне, а мы дадим вам… корону. Или, по крайней мере, пост канцлера, который вы так давно хотите.

В библиотеке заскрипело кресло, Воронцов, видимо, заерзал.

— Шевалье, вы рискуете, ведя эти разговоры здесь, среди своих же… Здесь мои лакеи, мои гости…

— Риск – это моя профессия, граф, — сухо оборвал его д’Эон. Голос его стал ещё холоднее, почти ледяным. — Я рискую головой каждый день, начиная с той минуты, как перешёл границу. А вот оставлять двери открытыми, это не риск, это глупость, непростительная для человека вашего положения. Или вы думаете, что Шувалов не пришлёт сюда своих ищеек? Поручик Сущов, кажется, уже здесь. Я видел его глаза на балу. Они слишком голодны, чтобы просто любоваться дамами.

К Сущову мы присмотримся. — Произнёс Воронцов. — А пока мне надо вернуться к гостям.

Грузные шаги вице-канцлера затихли где-то в глубине библиотеки.

Алексей похолодел. Его имя, произнесённое Д’Эон, прозвучало как приговор. Он понял, что маскарад кончился.

Сущов не успел даже вдохнуть, не успел сжать рукоять шпаги, как портьера перед ним резко дёрнулась, обдав лицо сквозняком, пахнущим воском и сургучом. Дверь библиотеки распахнулась настежь. На пороге, залитый неровным светом свечей, стоял д’Эон. Розовый кафтан исчез. Француз сбросил его на кресло, оставив на себе лишь простой темный камзол, обтягивающий узкие плечи. В правой руке шевалье держал обнажённую французскую шпагу – длинную, с тонким гранёным клинком, почти прозрачным в колеблющемся пламени. Сталь тускло поблескивала, словно змеиное жало.