Константин Бахарев – Княжна Мстиславская (страница 19)

Князь Мезецкой на переговорах в деревеньке Столбово усмехался порой и тихонько, как бы про себя, повторял эти слова, чем приводил де ла Гарди в великую злость. А пока он багровел от ярости, отважный и разумный дьяк Алексей Зюзин буквально оттяпал у шведов все новгородские земли. Те были рады и тем, что сейчас, после Столбовского мира, между ними и Москвой легли сотни вёрст болот.

Глава 11

Годунов вылез из своего возка. После дождя парило, сырой тёплый воздух оседал капельками на лице и шее. Боярин вытирался рукавом кафтана, и топая сапогами по дубовому настилу царского двора, торопился в дворец, там хоть солнце не жарит.

Сзади заругались слуги, заржала лошадь. Годунов поневоле обернулся. А там два возка сцепились оглоблями, из одного неуклюже лез князь Василий Шуйский. Умный полководец, благоразумный придворный интриган и жёсткий воевода. Он прошёл мимо Бориса, сделав вид, что не замечает того. Дескать, Рюриковичу невместно обращать внимание на служилого московского дворянина.

«Ну и паскуда!», - зло подумал Годунов, а сам улыбнулся и сказал: - Князь Василий, подобру ли всё в Новгороде?

Шуйский остановился, посмотрел по сторонам, будто выискивая, откуда до него донеслись слова.

- А, Борис! - расплылся князь Василий в улыбке. - А я думаю, кто меня кличет? Здравствуй, боярин! Знаешь, зачем к царю идём?

Про дела новгородские Шуйский не ответил, там шведов нынче хорошенько поколотили. Князь Дмитрий Хворостинин гонял наёмников короля Юхана и прочее скандинавское отребье так, что те отказались идти к Новгороду. Князья Шуйские, бывшие там с войском, все нынешние заслуги приписали себе. За спиной у них посмеивалась вся Москва. Шуйские воевать умели, и побед за собой немало числили, однако Хворостинин, хоть и не Рюрикович был, но в войсковом деле мало кто мог с ним равняться среди московских воевод.. Сейчас Хворостинин резался с бесстрашными черемисами на волжских берегах.

В Думной палате, кроме царя и его сына, доброглазого Фёдора, никого не было. На столе серебряный кувшин и две чарки.

- Садитесь, - царь махнул рукой к лавке у стола. Годунову вдруг захотелось пить. Но чарки были царские, ни ему, ни Шуйскому не полагалось их трогать.

Так и сели, с одной стороны стола, спиной к окнам, где на цветных стёклах играли солнечные лучи, Иван Васильевич с Фёдором. Напротив Годунов и Шуйский. Каждый из них, поочерёдно, будет править московским царством более четверти века. Но пока ни Борис, ни князь Василий об этом даже и не думают. Корона царская к ним даже во снах не приходит. Четыре государя, один нынешний, и трое будущих, начали государственный разговор.

- Бухарский хан Абдулла гонцов прислал, - сказал царь Иван. - Просит купцов своих пустить в Астрахань торговать. Ты, Борис, с англичанами всё якшаешься, а ты, Василий, с московскими торговыми людьми близко. Подумайте, да скажите, как быть-то? Пускать бухарцев или нет?

Шуйский всегда был на стороне Москвы, за что его и ценил государь, хотя порой и шкуру был готов содрать, но терпел, потому что преданный до костей был человек. А недавно ещё сильнее привязал его к себе тем, что взял от его братьев поручительство, дескать, если Василий измену замыслит или заговор, то они головами своими за него ответят. Шуйский от того ещё преданней ему стал.

- Никого не пускать! - сразу сказал Василий. - Сами торгуем. Пусть наших в Бухару да Самарканд пустят.

Царь поморщился. Он бы и рад московских купцов отрядить в богатые восточные пределы, да там ханы меж собой пластаются, как гладиаторы в старом Риме, о коих он читал. Каждый каждому кишки пускает. И как только народу у них хватает сотни лет без передыху резаться? И купцов чужих враз пустят к аллаху своему на тот свет.

- Пусть торгуют, - мягко сказал Годунов. - Нам прибыток от пошлин, товары ихние дешевле станут. Да и англичане с голландцами охотней ездить станут, чтобы шелка да бархаты индийские через Бухару в Астрахани покупать.

- Дьяк Щелкалов за кизилбашей хлопочет, - царь налил себе узвару из кувшину. Глянул на Фёдора. Тот улыбался, думая о своём. Годунов заметил досадливую морщинку в уголке царского рта. Но Иван Васильевич быстро овладел собой, плеснул и сыну. Фёдор радостно улыбнулся отцу и отпил пару глотков.

- Купцы персидские нам тоже ни к чему, - отрезал Шуйский.

Царь искоса оглядел и его, и Бориса. Потом решительно допил узвар из чарки, запрокив голову и поморщился. У него давно уже болели спина и шея. Будто кто напихал ему железных шаров под лопатки и позвоночный столб, да ещё зазубренных. Посидел, подождал, пока боль утихнет.

- Что скажешь, Васька, - он глянул на Шуйского. - Купцы-то с других стран нам вовсе не нужны, что ли?

- Сами расторгуем везде! - ответил тот. - Москва всех забьёт, только волю дай! И с персами, и с вогулами, и на Балтийском море развернёмся!

Иван Васильевич нахмурился, слова о Балтике напомнили о пиратах, ещё недавно гулявших там по его патенту. Изловили их датчане проклятые, не дают воли. Ладно, хоть несколько лет в страхе иноземных купцов там держали.

- Вот Нарву отвоюй у шведов, да торгуй с кем хочешь, - проворчал он.

Шуйский замолчал, свесив угрюмое лицо, Годунов про себя усмехнулся.

- Решаю так, - сказал царь. - Деньги нам нужны. Дел много, и в Ливонии, и на Волге, и с крымчаками. А то казна поистощится, будем, как император греческий в короне со стекляшками ходить, а рубины с неё продавать придётся. Пусть торгуют и бухарцы, и кизилбаши. Только пошлины пусть отдают.

Фёдор, уловив решительный тон отца, сделался серьёзным и кивнул, подтверждая его слова.

- Ты с голландцами говорил недавно, - царь посмотрел на Годунова. - Что там у них происходит, бунтарей?

Борис непроизвольно почесал лоб. Иван Васильевич понял, что боярин вспоминает, что ему говорили купцы Низких земель. Видно, внимания большого не обратил тогда, не думал, что царю понадобится.

- Умер сын-то королевы французской, тот, что город голландский взять хотел, - Годунов нахмурился, припоминая: - Герцог Анжу, что ли, звали его. Младший брат короля нынешнего. От огорчения, что побили его. Мать у него строгая, отругала, говорят, очень. Он и помер.

Иван Васильевич поднял брови.

- Вот проклятая баба Катька французская! - он покачал головой. - Два сына в королях были, оба померли. Сейчас ещё и четвёртый душу богу отдал. Так перемрёт всё её потомство и поделом! Устроила, дура, резню, сколько народу погубила французского. Вот господь её и карает!

Царь перекрестился. Глядя на него, осенил себя крестом и Фёдор. Годунов покачал головой, как бы осуждая Екатерину Медичи, устроившую в своё время Варфоломеевскую ночь. Узнав, что тогда произошло во Франции, царь был поражён и разгневан и вовсю честил тамошнего короля и его мать-колдунью. Шуйскому было всё равно. Дельный разговор окончился, остальное было неинтересно. Он ждал, когда царь отпустит его.

- Курбский-то подох, - внезапно сказал Иван Васильевич и потянулся было перекреститься, но передумал. Прищурившись, он посмотрел на Бориса, тот непроизвольно кивнул. Царь истолковал это как необходимость секретного, один на один разговора. Отпустив Фёдора - тот пошёл в дворцовую часовню молиться за всех, и Шуйского - этот уже обдумывал, что сказать московским купцам, чтоб ему выгода от этого была, царь опять плеснул себе узвару, выпил и усмехнулся.

- Колдун-то казацкий не подвёл! - сказал он, глядя на Годунова. - Скажи Богдану, чтоб пока у него пожил. Да сходи в казну, деньги возьми и отдай ему, сколько посулили. Хотя. Сто рублей хватит ему.

Встав, царь сразу сгорбился и охнул от болей в спине.

- Князь-то Курбский, пёс пропащий, помню, придёт ко мне в спаленку, когда я дитём был, да и обопрётся на кроватку мою, царскую кроватку! - зло выговорил великий князь московский. - Пёс и есть пёс. И сдох не по-людски, извели его, как мышь запечную, прикончили!

Приковыляв к стоящему в углу топчану, на котором лежали пуховики, царь уселся и откинулся к стенке, так, чтоб полулёжа быть.

- Борис! - позвал он и застонал, видно, больная спина не давала ему покоя. Годунов подбежал ближе. Иван Васильевич прикрыл глаза и тяжело дышал. Вдруг он затих и крепко сжал зубы.

- Магнус, королишка ливонский, тоже подох, пёс польский! - сказал он медленно и неожиданно засмеялся. - Уф, отпустило. Борис! Племянница моя овдовела, как муж её, Магнус издох.

Стоявший рядом Годунов мялся. Стоять, чтоб царь поднимал голову, обращаясь к нему, было невместно, а сесть на лавку, так слов его не услышать, да и не отпускал его государь чтоб отойти.

- Сядь рядом! - раздражённо хлопнул по топчану царь. - Слушай меня. Надо Машку, вдовую королевну ливонскую, в Москву привезти. Подумай, англичане купцы по Балтике ходят, подобрали бы её на корабль свой, да привезли. Родня всё же, племянница.

Годунов сразу же припомнил разговоры, как опричники из пистолетов, забавляясь, стреляли по детям князя Старицкого, угождая царю. Как тогда Мария под выстрел не попала. А сейчас заботится, боится на том свете вовсе уж злодеем-то предстать. Грехи замаливает Иван Васильевич.

- Нынче же с Горсейкой поговорю, - подскочил он с топчана и наклонил голову. - Может, Гаврилку позвать? Помял бы спину или в мыльную отвёл, погреться, надежа-государь.