Константин Бахарев – Княжна Мстиславская (страница 20)

Царь махнул рукой, оскалился от боли, поёрзал на топчане, опираясь спиной на стену и затих. Годунов ждал распоряжений.

- Сейчас Андрейка Щелкалов придёт, - сказал царь, подёргивая головой. Его неширокая, крашеная персидской хной рыжая борода заелозила по груди.

- Хочу, чтоб и ты послушал, - царь приподнялся, несколько раз глубоко вздохнул: - Отпустило вроде. К нему от кизилбашей посланцы приехали. Что-то вьются полудённые народы у Москвы. То бухарцы, то персы. А вот татар уж который год не видать.

Щелкалов был сегодня в том самом, знаменитом своём лиловом кафтане, о который вытер испачканные чернилами пальцы заезжий пан с Кракова. Он получал подорожную грамоту до Новгорода, и видимо, узнав Щелкалова, сделал вид, что принял его за писарчука. Глава Посольского приказа ничего не сказал, да и невместно кричать на хама, когда рядом подчинённые. Усмехнулся тогда Щелкалов. А краковский пан домой не вернулся, сгинул где-то в болотах вместе со всей своей походной дворней. Шуму было много, да кончилось ничем. Шляхтичи, бывшие тогда в приказе, растрезвонили об унижении московского дьяка. А потом никто уже не удивлялся пропаже пана из Кракова. Бурчали, правда, шляхтичи, что Щелкалову надо было на поединок вызвать обидчика. Но через своих людей передали ляхам, что московские дьяки рук не пачкают. И вопросов главе Посольского приказа никто больше не задавал. Только царь-государь иногда, посмеиваясь, спрашивал его, где краковские паны живут? Уж не в болотах ли новгородских?

Отойдя к окну, Годунов обдумывал указание Ивана Васильевича. Что-то не верилось в доброту его к Марии Ливонской. Ага, вдруг понял он. Ведь у неё сынишка малый есть. Она сама царских кровей, муж король. Так и сын её может на московский престол вполне позариться. Вот оно что! Ясно, зачем царь Марию сюда хочет привезти, под своим надзором держать. Ну, Иван Васильевич, ничего не упустит! Ещё какая-то мысль колола, но додумать её Борис не успел, царь крикнул к себе.

Убрав на подоконник серебряные чарки и кувшин, Щелкалов расстелил на столе чертёж Московского царства. Опираясь на посох, Иван Васильевич подбрёл поближе и наморщившись, подозрительно глянул на дьяка.

- Что ты показать мне хочешь? - царь невольно глянул на северо-запад, на утерянную Ливонию и выход к Балтике. Перевёл взгляд на юг, где приказал срыть все крепости на Тереке, угождая турецкому султану. Сколько народу погублено во всех войнах, а толку нету. Одна Москва, почитай, и осталась. Заскрипев зубами, царь поднял глаза на Щелкалова.

- Говори, чего молчишь?!

Внимательно посмотрел дьяк на Годунова, молодого боярина, родственника царского, чуть помедлил и сказал: - Шах Мухаммад персидский с попутным купцом письмо прислал.

И царь, и Годунов сразу поняли, что послание из далёкого Казвина, столицы Персии совсем не официальное и даже, скорее всего, тайное.

Иван Васильевич пристально глянул на Щелкалова. Персы много лет резались с турками, желая вернуть свои земли, отнятые османами. А те стремились разделаться с восточными соседями, чтобы потом все силы бросить на покорение Балкан, уничтожение цесарцев и свержение Венеции с трона королей торговли в Средиземном море. Персидские шахи и раньше обращались за помощью к Москве, чтобы северные рати жадных к добыче детей боярских ударили по туркам, облегчив кизилбашам войну.

Иван Грозный потихоньку, под давлением своего окружения, маленькими шажками двигался на юг. По Тереку поставил укрепления, но буквально в прошлом году пришлось их убрать. Из-за неудач в Ливонской войне царь молил бога, чтобы турки не обратили на Москву никакого внимания. Ещё одного набега крымского хана можно было и не выдержать. Он и Ивана Кольцо начал пытать, вымещая на казацком атамане страх того, что сибирские татары вдруг решатся обрушиться на восточные границы. Там и отчаянных черемисов хватало.

- На письме нет шахского знака, - сказал Щелкалов. - Печать его жены, она там правит сейчас. Сам Мухаммад слепой, день-деньской ему бандуристы поют.

Махнув рукой, царь повелел убрать чертёж. На кой притащил его вовсе Щелкалов, думает, что не знает государь земли свои, что ли?

- В письме обещает шахиня от имени мужа отдать Москве на веки весь Кавказ, - сказал дьяк. - И ничего не просит взамен.

Услышав такое, Годунов вздёрнул брови. Расширить границы московские всегда хорошо, тем паче, что и делать для этого ничего не надо. А Иван Васильевич только усмехнулся.

- Отпиши этой бабе, что нам своих земель хватает, - сказал царь. - А Кавказ нам без всякой надобности. Всё, идите оба отсюда.

Щелкалов, всё такой же невозмутимый, как всегда, скатал чертёж и поклонившись государю, быстро вышел. За ним, мягко ступая, ушёл и Годунов. Царь остался один. Он кряхтя и подвывая от боли в спине, улёгся на топчан и прикрыл глаза. Ишь, баба персиянка хитра. Московиты придут на Кавказ, а там же не пустыня, народы всякие живут, кто и хорошо встретит, а кто и к османам за помощью умчит. А те без внимания гостей северных не оставят. И пока московские воеводы биться с турками начнут, персы отдохнут. Всё на ладони, все хитрости восточные. Подарок-то непростой, а с заботами огромными. Нет уж, пусть сами пока друг дружке крови пускают, на Москве и так забот хватает. Поляки со шведами, как пауты кровожадные, так и вьются. Эх, надо поскорее под римского папу уходить, государство сберечь, да Фёдора спасти. Но библиотеку свою надо от иезуитов спрятать.

И тут царь аж сел, такая мысль ему толковая пришла. Отправить надо колдуна этого казацкого с книгами в Новгород. Пусть там и сидит, Бельский его уже купцом записал. Пусть торгует на свои сто рублей. Если Курбского уделать смог, то и библиотеку - самое святое, что у царя есть - тоже сбережёт. Судя по делам его, колдун пройдоха немалый. Ну и пусть верному делу послужит. Завтра Троица, великий праздник, скоро на вечерню. Нынче родительская суббота, из-за больной спины ни к батюшке, ни к матушке не понаведался. Помолюсь крепче нынче вечером, да с утра к ним, сразу после заутрени.

Дьяконы на хорах дружно грянули величание: «Величаем Тя, Живодавче Христе, и чтим Всесвятаго Духа Твоего, Егоже от Отца послал еси Божественным учеником Твоим!». Настала Троица. Успенский собор заполнен боярами, князьями; стольники, кравчие, воеводы, жёны их, дети - все, кто мог, пришёл. Праздник великий, да и царю на глаза попасть сегодня неплохо, он на Троицу добрый. Княжна Ирина Мстиславская голову чуть опустила, а сама глазами своими ярко-синими по сторонам стреляет, ищет кого-то. Отец и старший брат на неё и не смотрят, только мать, княгиня Анастасия, перестав класть кресты, вдруг прошипела на ухо: «Куда глядишь?»

Ирина молча кивнула и начала креститься. Не видела она в церкви того, с кем пару месяцев назад всего лишь несколькими словами перемолвились.

А разноглазый казак, что сердце княжны присушил, в толпе возле собора стоит, вместе с Ефимом Пятницей, Арефием да Яшей Бусым. Сегодня их не пустили, уже не такие они важные, как в марте, когда с атаманом Кольцо были.

Казаки разодеты в богатые одежды - кафтаны лазоревого бархата, шапки высокие с оторочкой зимнего горностая, алые штаны заправлены в сияющие сапоги, сзади которых шпоры золотые. Москвичи у церкви собрались не бедные, но поглядывают на казаков, а девицы, да и жёны то и дело хитрые взгляды бросают. У Арефия глаза с поволокой, лениво, с ухмылкой оглядывает народ. Яша Бусый истово крестится, шапка в левой руке сжата, ею же саблю придерживает, она на цепочках к кожаному поясу подвешена - по литовски.

Из открытых настежь дверей Успенского собора хорошо службу слыхать. Вот и дьяконы окончили пение, митрополит заговорил.

Егор губу верхнюю покусывает, иногда по сторонам смотрит, народу много нынче пришло, есть на кого и глянуть. Но ждёт купец Калашников окончания службы, когда его Ирина из собора пойдёт.

Только Ефим Пятница спокоен и серьёзен. Вполглаза наблюдает за теми, кто у входа в храм толпится. Вот парень молодой с умильным лицом, прямо тянется весь к церкви, а руки проворно кошель срезали у зазевавшегося купца. Стрелец с бердышом - на службе мужик - глаза мутные, тяжко ему, вчера родителей поминал, да перебрал. На жарком солнышке развозит его, стрелец бердыш покрепче в землю упёр, за него придерживается. Вот молодая жёнушка приказного, что в сером кафтане стоит, глазки строит удалому молодцу. Тот уж ухмыляется, видать, сговорятся о чём нибудь вечерком.

Из дверей собора донеслось: «огнедохновенную приимите Духа росу, о чада светообразная церковная. Ныне от Сиона бо изыде закон, языкоогнеобразная Духа благодать!»

Яша Бусый на миг замер, прислушиваясь и снова принялся класть кресты. Замер на миг и повернулся к Егору.

- Скоро заутреня кончится, - сказал он. - Нынче канон Иоанна Дамаскина читают.

Возле казаков показался молодец с умильным лицом и потянулся вперёд, будто желая приблизиться к церкви. Крепко взял его за плечо Ефим и что-то нашептал в ухо. Молодец дёрнулся, рожа стала испуганной, он быстро втёрся в толпу, то и дело оглядываясь на казаков. За ним потянулись ещё молодцы, Ефим насчитал шестерых.

- Мазурики! - презрительно сказал казак.

Заутреня кончилась, верхние люди, толпясь, повалили из церкви. Первым, сгорбясь, опираясь на посох, вышел царь. Быстро оглядев толпу, заметил казаков, что-то сказал Годунову, шедшему слева от него и немного позади. Справа от царя шли Мстиславские. Егор чуть прищурился, вот она - Ирина!