Константин Бахарев – Княжна Мстиславская (страница 18)

В доме его ждал Богдан Бельский. Прискакал неугомонный, успел аккурат до ливня. Вон он, окно распахнул, рукой машет.

- Да иду я, иду, - пробормотал Годунов. Надо торопиться, к царю ехать, докладывать, что там и как в далёкой английской стране. Воевода Писемский вчера письмо прислал, надо переговорить с государем, что дальше делать с невестой его заморской. Приспичило тоже царю жениться ещё раз! Без устали баб меняет, бегай только, невест ему ищи. Уже мало московских девиц, английскую подавай! И Богдан что-то примчался, тоже, видать, что-то приключилось.

Дождь кончился внезапно, тучи убежали с неба, и сразу же запекло солнце. С крыш ещё быстрыми струйками стекала вода, а воздух уже стал таким душным, так что Годунова прошиб пот.

Ругаясь про себя, он зачавкал сапогами по сырой земле, стараясь не попадать в ямки от лошадиных следов, наполненные водой. Добравшись до деревянных мостков, Борис потопал ногами, стряхивая грязь, и забрызгал себе штаны.

- Да пропади оно всё пропадом! – прошипел он сквозь зубы и пошёл в дом.

Богдан принёс ошеломительную весть – князь Курбский умер. Причём скончался он после того, как их посланец, этот разноглазый казак побывал у него в гостях.

- Так он в самом деле колдун? – поразился Годунов. Пробыв всю жизнь при царском дворе, он верил только себе, а ко всякому ведовству относился с подозрением.

Бельский ходил по горнице, размахивая руками и едва не сшиб на пол полочку со стены, где хозяин клал кошель с медными монетками – для раздачи нищим.

- Мне вчера вечером купец сообщил, Антипа Паук, он как раз из Киева вернулся, что князь Острожский заказал молебен за упокой раба божьего Андрея, - громко говорил он. - Ладно, думаю, не стану спешить с докладом. Антипа ещё толком ничего не знает, он уезжал, и случайно новость услыхал. А утром ко мне этот казак заявился.

Годунов сел на лавку и задумался. Новость была сногсшибательной. Курбский был мужчина крепкий, на здоровье никогда не жаловался, во всяком случае не было слуха, что он болеет. Слыхали на Москве, как он воюют с панами-соседями, спуску никому не даёт, и на тебе – умер. Может, и правда, казак руку приложил? Надо порасспросить его, да аккуратнее, а то, ещё не дай, бог, самого отправит на тот свет.

- Ты, Богдан, вот чего, - начал неспешно Борис. – Царь же велел тебе, как казак вернётся, при себе его держать, и деньги ему выдать, тысячу рублей, помнится.

Бельский кивнул.

- Так и сделай, - Борис потёр шею. – Чтобы он никуда не убёг, пусть лавку купеческую заведёт, торгует потихоньку и никаких дел своих колдовских! Пусть под рукой будет. я сейчас к царю поеду, надо с ним переговорить, что и как дальше. Похоже, дурят нас англичане с невестой этой, да ладно. Главное, чтоб их купцы нас здесь не обманули.

- Дела с ними иметь выгодно, - согласился Бельский. – Только Щелкалов с Шуйскими своих голландских да кизилбашских купцов проталкивают.

- Ну что поделать? – встал Годунов. – У кого где выгода, тот там и блюдёт её. Езжай домой, я к тебе после царя заеду.

Потянувшись за шапкой, Богдан вдруг нахмурился. Помолчал немного и вспомнил.

- Казак этот просил с тобой встретиться, - сказал он и посмотрел в глаза Бориса. – Дело у него важное к тебе. Очень, говорит, надо. Сообщить что-то хочет.

Годунов хмыкнул, пожал плечами.

- Тогда у тебя и поговорим, всё, поехал я. Царь ждёт!

Под окном застучали шаги по брусчатке. Понц де ла Гарди вздрогнул и еле удержал в руке оловянную кружку с тёплым вином. Отхлебнув из неё, шведский наместник Эстляндии встал и подошёл к небольшому окну. Лунный свет растёкся по узкой старинной улочке длинной горы Ревеля. Вниз по ней шагал чёрный горбатый человек. Вдруг из-за угла вывернул ночной дозор и пламя факела багровым светом озарило ночного прохожего. Тот остановился и бесстрашный Понц затрясся. По кожаной куртке прохожего потекли струи крови. Она замелькала и на брусчатке - сейчас польются ручьи!

Де ла Гарди отпрянул в полутьму комнаты, где на стене неярко горела свечка. Одним махом выпив вино из кружки, Понц схватился за голову, пытаясь унять внезапное колотьё в затылке.

Снова застучали деревянные башмаки по брусчатке.

«Это же звонарь, - вдруг облегчённо выдохнул Понц. - Он идёт в церковь святого Духа, к заутрене. Но почему он в крови?!»

И снова на грозного наместника обрушился ужас. Два года назад, тоже в ночь на праздник Дня Святого Духа, шотландцы, французы, шведы, весь сброд, какой удалось собрать Понцу под свои знамёна, ворвался в Нарву. Этот город тогда вытек кровью из-под крепостных стен.

Король Юхан, ненавидевший московского царя, сказал Понцу - убивай каждого русского, чтоб ноги их не осталось от моря до больших озёр. Де ла Гарди тогда отдал Нарву своим наёмникам и велел прикончить каждого жителя, а с трупов сдирать кожу. Тысячи покойников тогда приняла река, кровь на улицах хлюпала под сапогами.

Кричали дети, женщины, их резали четыре дня, вытаскивая из нор под домами, убежищ, церквей.

Два года назад де ла Гарди кричал, свесившись с седла, на площади - Режьте их, убивайте, русские должны умереть, это приказ короля!

Отрубленные головы, кровавые ошмётки содранной кожи кучами грязными багровыми кучами валялись на улицах. Такого не было ни в итальянских Портокомаро и Каприльо, ни среди зелёных холмов Шотландии, где его пехотинцы распинали на андреевских крестах мятежных протестантов. Кровь всегда была. И потом, когда Понц, незаконный сын деревенского кюре, вернулся прославленным командиром, но по-прежнему нищим, он бился за золото со своими наёмниками сначала на стороне жадных датчан, вырезая сердца угрюмым шведам. Потом де ла Гарди рубил уже датчан, дав клятву верности повелителю мрачного дворца с острова Стадхольмен. И никогда он, укравший чужое имя, вечный бандит, не испытывал такого ужаса, когда утром третьего дня, ему, пьянствовавшему безпробудно, его гогочущие наёмники приволокли несколько огромных тюков человеческой кожи.

- Бери, маршал! - кричали они. - Мы все разбогатеем только на коже, бери и ты!

И уже второй год подряд, здесь, в Ревеле, в ночь на праздник Святого Духа, на де ла Гарди рушатся кошмары. Вот и сейчас звонарь, освещённый факелом ночной стражи, показался ему одним из тех убитых и освежеваных русских в Нарве.

Бесшумной тенью в комнату скользнула жена Понца, королевская дочь, гордая и надменная София. С огромным животом, вот-вот готовая родить, она молча смотрела на мужа. Тот, как всегда, при виде Софьи, успокоился и расслабился.

- Нарва покоя не даёт? - спросила она и подойдя к Понцу, погладила его по голове. - Успокойся, мой великий полководец, всё позади и никогда не повторится. Пойдём спать.

Де ла Гарди встал и обнял жену.

- Я упрашивал короля прекратить войну с Москвой, - он прислушался, не грохочут ли вновь башмаки за окном: - Они собирают войска и могут уничтожить наши батальоны. Он меня не слушает. Требует новых сражений. Но ему придётся смириться. Сейчас перемирие, а скоро заключим мир с Москвой.

София прижалась к мужу.

- Пойдём, - сказала она. - Дети сегодня плохо спят. Тяжёлая ночь в Эстляндии. Надо возвращаться в Стокгольм. Там и с отцом поговорю.

Понц улыбнулся.

- Тебе сейчас не надо ехать, - он поцеловал Софию в висок. - Сначала надо родить, прийти в себя, а потом уже ехать.

Они уже выходили из комнаты, как вдруг ударил колокол церкви Святого Духа. София прошла вперёд, и не слышала его, Понц вздрогнул и обернулся. Вдруг стоявшая на столе пустая оловянная кружка упала на бок, крутнулась вокруг ручки и с глухим стуком свалилась на пол. И сразу же треснуло стекло в окошке, выходившем на улицу длинной горы. Приоткрыв рот, де ла Гарди смотрел на него. А стекло, легонько заскрежетав, распалось на куски и со звоном упало на дубовую лавку. У Понца защемило в груди. Когда он венчался с Софи, в церкви рухнула галерея со зрителями. Тогда их гибель истолковали как хороший знак, но сейчас де ла Гарди уже не был в этом уверен.

- Где ты? - из темноты коридора спросила Софья.

- Иду, иду, - торопливо ответил сын священника из нищей французской деревушки дочери одного из самых могущественных правителей Европы, и пошёл за женой. Руки его тряслись.

На следующий день начались тяжёлые роды. София умерла, но сын, рождённый под дождливым небом Эстляндии, выжил. Через двадцать лет он, Якоб де ла Гарди, станет одним из погубителей и в то же время спасителей Московского царства. Он захватит север страны, где ненадолго появится эфемерное Новгородское государство под железной пятой шведских вояк. Его лучший друг Михаил Скопин-Шуйский начнёт войну против поляков, литовцев и черкасов. Якоб поможет ему разбить прославленных ляшских воевод, старост, князей и атаманов. Вместе они войдут в Москву в 1610 году, очистив её от панов. А когда трусливый царь Василий Шуйский, боясь Михаила Скопина-Шуйского, отравит его на пиру, Якоб де ла Гарди ударит по московским ратям.

Везде ему будет удача, и короли Швеции щедро наградят его, потомка нищего священника и лихого наёмника. Именно Якоб де ла Гарди на сто лет отнимет у Москвы выход к Балтике. Правда, за это пришлось отдать царю Михаилу Романову Новгород. Но мятежный город был не нужен шведам. И только одно воспоминание отзывалось болью в затылке, совсем, как у отца. Это была неудачная осада Пскова. Шесть лет шведы и всякая бродячая шваль со всей Европы пытались взять этот город. Якоб де ла Гарди обещал им отдать Псков на разграбление, и от многих неудач под стенами города порой впадал в ярость и неистово кричал, что сделает с псковитянами то же, что его отец сотворил в Нарве. Но те смеялись и неприлично обзывали гордого Якоба.