Кондрей Андратенко – Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются (страница 8)

– Ну что ж, Хранитель, или точнее сказать Спаситель.

Он поднялся, сделал шаг ко мне и протянул руку.

– Владимир, – представился он.

Владимир не был похож на Епифана. Если тот был большой и крепкий, то этот просто высокий и сутулый. Я тоже представился.

Владимир посадил меня на диван и крикнул в дверь:

– Параскева! Принеси-ка буженины с хреном гостю и графин анисовки нам. Разговаривать будем.

Владимир прошёл к двери, плотно её прикрыл, после чего взял у меня из рук саквояж и прошёл к столу. Он быстро открыл шкаф, вынул полку с книгами, за которой скрывался сейф, открыл его и аккуратными точными движениями переложил содержимое саквояжа. Когда все пачки были переложены, он перевернул саквояж на стол, чтобы убедиться, что в нём ничего не осталось. На стол выкатилась маленькая поделка из камня, напоминающая лошадку. Он бережно её вытер и тоже убрал в сейф. После чего закрыл сейф, вернул полку на место и закрыл шкаф.

Как раз в этот момент дверь распахнулась, и вошла заплаканная девчина с холодной закуской и графином на подносе.

– Вот, на журнальный столик поставь, – сказал Владимир и добавил: – Постели гостю в дальней комнате. И нужно бы ему завтра утром одежду справить по погоде, а то он растерял по дороге. И ещё: кто спрашивать будет, скажи – племянник приехал издалека.

Девчина вышла.

Владимир подошёл к журнальному столику, разлил по рюмкам и сел обратно к себе за стол. Посмотрел немного в пустоту и опрокинул рюмку. Я последовал его примеру. Владимир не закусывал, а я, к своему стыду, навалился на буженину.

– Вот что, Хранитель, – немного посмотрев на мою трапезу, сказал Владимир, – печальные вести пришли сегодня в обед, впору стреляться было. А ты вот приехал и своим приездом спас не только меня, но и… много кого ещё. Теперь я тебе обязан. Сегодня у меня переночуешь, а завтра с жильём тебе разберёмся, с одеждой, кому надо – тебя представим. Племянником моим троюродным будешь. А теперь, если ты не против… Ты ешь-ешь. Я хотел бы услышать твою историю.

И я ел-ел, запивал и рассказывал свою историю. Я опустил все подробности, к делу отношения не имеющие, но очень попросил не называть меня «племянником» в силу, так сказать, сложных отношений с «дядюшками». А вот всё, что касалось моей встречи с Епифаном, я постарался не упустить.

По мере того как заканчивалась анисовка и буженина, рассказ мой стал терять последовательность, точность и смысл. Закончил я во втором часу ночи.

Владимир внимательно меня выслушал, поблагодарил и отпустил спать.

Теперь, когда я разделся и обтёрся влажным полотенцем, я почувствовал себя самым счастливым путником, который наконец-то добрался до цели своего путешествия. Лишь только голова коснулась подушки, я сразу уснул.

– —

Я отложил записную книжку, которую только что читал, заложил место закладкой и тупо уставился в окно. Если честно, я ничего не понял: о каких событиях идёт речь, в какое время происходят описываемые события и кто автор этих записок?

Кофе давно закончился. Пора было сходить на первый этаж чего-нибудь перекусить. Я спустился, тихонько скрипя ступеньками. Хотя чего тихоничать? Часы показывали десять. Неужели никто не проснулся? Внизу в столовой было тихо и так же убрано, как и когда я наливал кофе. На столе лежала записка: «Мы уехали к маме, не хотели тебя отвлекать! P.S. Не забудь вынуть курицу!»

Ну как же я мог забыть? Точно! Все уехали, и у меня впереди целый день и ночь, когда я могу быть посвящён самому себе. А раз никого нет, то не стоит и терять времени. Я взял два куска бородинского чёрного хлеба, рюмкой проковырял в них дырки и бросил на горячую сковородку, на которой уже было налито оливковое масло. Когда масло зашкворчало, я разбил яйца и аккуратно, чтобы желтки не разбились, залил их в образовавшиеся отверстия в хлебе. Через две минуты я ловко подбросил хлеб на сковороде так, что он перевернулся на другую сторону. Положил два кусочка сыра сверху, убавил огонь и накрыл крышкой. Не бог весть какой завтрак, но до обеда он меня точно продержит.

Пока бутерброды томились, я сделал ещё одну чашечку кофе с собой. Кухня вновь наполнилась чарующими ароматами Эфиопии.

Не дождавшись, пока бутерброды остынут, я начал орудовать вилкой и ножом, превращая их в единую тёплую массу, оседающую на стенках желудка сытным завтраком. Мне не терпелось узнать, что там в дневнике дальше. По-быстрому сполоснув тарелку, приборы и сковороду, я схватил кофе и с нетерпением отправился наверх в кабинет.

В кабинете я сел в кресло, сделал глоток кофе и принялся читать дальше.

2. Город Ч

2.1 Приезд

Проснулся я от яркого света, пробивавшегося через занавесь. Каждый лучик света, падавший на подушку, нестерпимой болью отражался в голове. Глаза с трудом проворачивались в глазницах.

Во рту было сухо, будто я ел халву и забыл запить сладким чаем. При мысли о халве меня замутило. Не знаю уж, что было причиной – анисовка ли, буженина ли, но я твердо решил в тысячный раз отказываться от распития очередных предложенных напитков.

Рядом с кроватью на столе стоял заботливо оставленный графин с мутной жидкостью и стакан к нему. Я налил полный стакан до краёв, поднёс ко рту, немного расплескав по дороге, и понюхал. Пахло чем-то вкусным. Была не была. Я большими глотками начал пить и выпил всё залпом. По желудку разлился ледяной сладкий компот из сушёных яблок. Я налил ещё, но смог выпить только половину стакана. Мир вокруг стал терять яркость и приобретать оттенки. Организм дал сигнал благодарности в мозг, и моё лицо расплылось в блаженной улыбке. Я наконец-то смог более-менее осмотреться.

Комната была огромная, метров шесть, не меньше, с одним маленьким окном. Обстановка в комнате была спартанской: кровать, стол и стул. На стуле висел заботливо оставленный шерстяной армяк, под стулом стояли чуни.

Я заглянул под кровать в надежде найти там ночной горшок, но под кроватью было пусто. Пришлось закутаться в халат, надеть тапки и идти искать, где облегчиться. В доме под утро было уже достаточно зябко и стояла неимоверная тишина.

На скрип половиц под моими ногами из кухни показалась девица, вытерла руки о передник и с укором сказала:

– Ну и спать вы горазды, барин. Давайте к столу!

– А это, – промямлил я, – ну то…

– Что? – вытаращила глаза девка.

Я немного смутился и, переходя на французский, промямлил:

– «Je dois sortir».

– Во дворе сортир, – без тени смущения сказала она, указав на дверь, и удалилась обратно на кухню.

Я вышел в указанную дверь и оказался на улице.

Я попытался вдохнуть свежий воздух полной грудью и понял, как ошибся. От мороза перехватило дух и, кажется, остекленели лёгкие. Ноздри моментально замёрзли изнутри. Я прикрыл рот и нос ладонью, чтобы воздух хоть чуть успел согреться о ладонь, и сразу вспомнил, зачем шёл.

После посещения деревянного нужника я всё же поддался искушению, приоткрыл калитку и выглянул на улицу. На улице кипела жизнь.

Мимо проносились гружёные повозки одна за одной. Вдоль почищенной от снега дороги шли люди, одетые кто победнее, кто побогаче. Я проследил взглядом, откуда идёт такое количество людей. Похоже, закончилась обедня, или что там заканчивается, после чего принято валом валить из церкви. Рядом со мной остановились мальчишки и затараторили жалобными голосами:

– Барин, дай копеечку!

– Отставить попрошайничество! – грозно сказал я.

– Тикаем! – крикнул один из мальчишек, и они припустились по дороге, только пятки засверкали.

Я закрыл калитку и вернулся в дом. После улицы в доме показалось не так уж и холодно.

Завтрак был накрыт в столовой. На столе стоял большой пузатый самовар, из которого клубился пар, две чайных пары и крынка молока.

Вбежала девчина и затараторила:

– Садитесь завтракать. Владимир Павлович велел его не ждать. Чем потчевать-то вас? Есть кастыбыйчики свежие, только с пылу с жару, губадия с праздника осталась, да корт сушёный, талкыш-калеве?

Из всего, что сказала Прасковья, я понял только, что кормить будут.

– Неси, что не жалко, – сказал я, – и это… прости великодушно, забыл, как величать тебя.

– Прасковья, – хихикнула девчина и убежала.

Почти сразу же Прасковья принесла большую тарелку странных блинов, сложенных пополам, ломоть пирога с начинкой, что-то похожее на творог, только коричневого цвета, сметану, мёд.

Я с удивлением глядел на всё это и не знал, с чего начать, чтобы организм не начал бунтовать после вчерашнего. Начал с блина, начинкой у которого оказался варёный картофель. Желудок подтвердил правильность выбора.

Прасковья налила в чашку чай из самовара и плеснула сверху молоком. По столовой распространился запах трав.

– Так как тебя величать-то всё-таки: Прасковья или Параскева? – спросил я, вспомнив, как её вчера называл Владимир.

– Хоть горшком назови, только в печку не сажай, – хихикнула она.

– А Владимир-то что, один живёт, без семьи?

– Бобылем живёт, – быстро ответила Прасковья, зарумянилась и улизнула на кухню.

Покончив с картофельным блином, я начал пробовать по чуть-чуть всё, что было на столе. Коричневый творог был жареным и сладким. На вкус суховат, но со сметаной зашёл отлично. Правда, съел я совсем чуть-чуть, чтобы не будоражить организм. Пирог – он везде пирог, чего его пробовать. А вот маленькие белые сахарно-медовые башенки были выше всяких похвал, но больше двух я не осилил.