Кондрей Андратенко – Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются (страница 7)
Я со всей силы схватился за саквояж и ехал молча.
По дороге кибитка заезжала в какие-то населённые пункты, мне не ведомые. Ямщик предлагал пойти мне освежиться, но я, зная теперь, что у меня в саквояже, отвечал каждый раз, что побуду рядом с кибиткой. Так что я вставал только походить, ноги размять. Ямщик пожимал плечами и шёл по своим делам.
Почти всю дорогу, пока светило солнце, я записывал всё, что запомнил о своей поездке, в записную книжку, стараясь ничего не упустить. Так сказать, для истории. Мало ли что.
Зимой темнеет рано, а особенно когда дело идёт к зимнему солнцестоянию. Полтретьего солнце ушло за горизонт, пришлось отложить записи. Я начал подмерзать.
Как раз когда на почтовой станции меняли лошадей, я сунул ямщику червонец и попросил купить что-нибудь для согрева. Ямщик всё понял правильно и притащил казёнку да новый, невиданный доселе пирог.
– Элеш с курицей, – пояснил ямщик.
Ямщик протянул сдачу. Девять рублей я забрал, остальное оставил «на чай» и предложил разделить трапезу.
– Не положено, – сказал ямщик, убирая «чаевые» в карман, и погнал.
Сначала я начал растирать водкой окоченевшие руки, затем выпил немного для аппетита и принялся за пирог. Пирог был горяч, бульон в нём обжигал губы и нутро. На морозе это было особенно приятно. Встречный ветер и мороз быстро студили пирог, хоть широкая спина ямщика и защищала от ветра. После перекуса очень захотелось спать, но я понимал, что если я усну, то могу и не проснуться. Поэтому боролся со сном всеми возможными способами.
Ехали дальше.
Ямщик обернулся, заметил, что я начал засыпать, и затянул одну из своих ямщицких песен:
Я пытался подпевать, но слов не знал, поэтому ямщик повторял каждую строчку куплета, чтобы я тоже поучаствовал в песнопениях.
Потом мы ещё спели «Колокольчик», «В лунном сиянье» и что-то ещё. «Вдоль по Питерской» ямщик петь отказался по своим соображениям, и я её выл в одиночку. Петь закончили лишь тогда, когда голоса окончательно прихватило морозом до хрипоты.
Вокруг уже светила луна, свежего снега не выпало, санный след был отчётливо виден, по которому и ехали. Ехали по двенадцать вёрст в час и в Город Ч. прибыли за полночь.
– Где тебя высадить-то? – спросил ямщик.
«Эх, если б я знал», – подумал я, а потом вспомнил и сказал уверенным голосом:
– На Екатерининской у Логутова, знаешь?
– Да пол-Екатерининской Логутовых, – усмехнулся ямщик, – а поточнее можно?
– А поточнее Владимир Логутов мне нужен, слыхал? – уже не так уверенно сказал я.
– Это можно, – сказал ямщик и погнал лошадей по широкой улице, пока мы не остановились около небольшого каменного дома.
Мы распрощались.
1.8 Приезд
Замерзший, продрогший, на полусогнутых затекших ногах я дошёл до дома и постучал в массивные деревянные ворота кованым кольцом.
Калитку через несколько минут открыл хмурый дворовый и оглядел меня с головы до ног. В лунном свете я не показался ему кем-то, ради кого стоило выходить на улицу и открывать калитку.
– Чего тебе? – недовольно сказал он.
– Я к Владимиру… – и тут я понял, что не знаю отчества, – Логутову.
– Не до тебя ему, горе у него. Завтра приходи, – сказал дворовый и попытался закрыть калитку.
– Ну нет уж, – ухватил я за край калитки и не дал её закрыть. – Скажи ему, что у меня есть вести от его брата. Тут я останусь, не уйду.
– Ну как знаешь, – сказал дворовый, – но калитку закрыть положено.
И всё-таки захлопнул калитку перед моим носом.
Через несколько минут за забором раздался хруст снега, дворовый вновь открыл калитку и пропустил меня внутрь. За калиткой стоял одноэтажный каменный дом, заметённый снегом практически под окна. Правда, ко входу была расчищена достаточно широкая тропа.
Переступая порог дома, пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть низкую притолоку. Сразу видно, что при постройке дома соблюдали старые добрые традиции – притолоку сделать низкой, чтобы входящий гость кланялся хозяину. На самом деле, конечно, нет: низкая она была, чтобы тёплый воздух быстро не выходил.
Дворовый в дом не зашёл. В доме меня встретила девчина с заплаканным лицом и тихо проговорила:
– Там-с барин, горе у них… – и указала на комнату вглубь дома, после чего приложила полотенце к лицу и, всхлипывая, убежала.
Пока я шёл к кабинету, обратил внимание, что дом был просторным с большим количеством маленьких комнаток.
«Всё по той же причине», – подумал я, – «чем меньше комната, тем легче сохранить тепло».
Хозяин же навстречу не вышел, чем нарушил принципы гостеприимства. Хотя сегодня его можно было понять.
Хозяин сидел в кресле за столом с зажжённой керосиновой лампой и смотрел через стол в пустоту, он даже не повернулся, когда я зашёл. Перед ним на столе лежала стопка бумаг, а по правую руку на столе лежал браунинг, точно такой же, как у Епифана.
Я, стараясь не делать резких движений, открыл саквояж, достал письмо от Епифана, свои документы и передал хозяину.
Хозяин безучастно взял конверт в руки, покрутил его перед глазами с отсутствующим взглядом, а потом резко оживился, увидев подпись на конверте. Он схватил нож для бумаг из секретера, молниеносно вспорол конверт, вынул письмо, придвинул лампу и начал жадно читать.
По мере чтения он то напрягался, то удивлялся, то злился, то задумывался. В конце письма он откинулся на кресло и закрыл глаза. Так он просидел несколько минут. Потом открыл глаза, подался вперёд, убрал браунинг в ящик стола и повернулся ко мне.