Кондрей Андратенко – Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются (страница 6)

– Сейчас полустанок будет, – сказал Епифан, – иди-ка ты к себе, а завтра по приезду продолжим. Путь ещё не близкий. А у меня ещё дела есть.

Поезд начал останавливаться. Я схватил свой саквояж и, дождавшись, пока поезд окончательно встанет, спрыгнул на землю и опрометью помчался к себе в вагон.

В вагоне почти все уже кемарили. Я пробрался на своё место, поставил саквояж на колени, прислонился головой к стене и уснул.

Мне снился странный сон:

В широкой пещере с низким потолком горели факелы вдоль стен. Пол в пещере был ровный. На полу из белых камешков была выложена звезда с большим количеством лучей. В конце каждого луча находилось по человеку в чёрных одеяниях. Головы людей были накрыты капюшонами, и их лиц не было видно. Люди тянули руки к центру звезды, в которых держали различные артефакты. Что это было за артефакты, разобрать было невозможно из-за полутьмы. Я был одним из этих людей. Я посмотрел на свои ладони, чтобы осознать сновидение. Рукава моих рук были тоже в чёрной свободной одежде. А на ладонях лежала спелая виноградная гроздь. Я всмотрелся в центр круга и увидел, что в нём стоит потерянный человек. «Библиотекарь», – пронеслось у меня в мозгу. И как только я это подумал, из наших рук в сторону человека начали струиться белые лучи, становясь всё ярче и ярче. После чего всё исчезло.

1.6 Утро

Белыми лучами было яркое солнце, пробивающееся сквозь мои закрытые веки.

Я проснулся от того, что кто-то сильно тряс меня за руку.

Сон был очень тяжёлый и не хотел отпускать, наверное, я очень устал за прошедшие дни, и организм хотел отоспаться за всё.

На улице звучали последние ноты марша, который играл привокзальный оркестр, встречавший поезд.

За руку меня неистово тряс обер-кондуктор и приговаривал:

– Давай-давай, вставай уже. Ну сколько можно спать. Бузят всю ночь, а потом не добудишься.

Я выбирался из полудрёмы с мыслью, чего я бузил ночью, но не мог вспомнить. В вагоне уже никого не было. Я поблагодарил обер-кондуктора и поспешил на выход.

Спрыгнув с подножки поезда, я оказался на привокзальной площади. И привокзальная площадь была почти пуста. Оркестр уходил, приехавшие уже разошлись, только полицейских было как-то подозрительно много.

Я огляделся по сторонам. На фоне заснеженных окрестностей здание вокзала из красного кирпича выделялось особенно ярко и, такое впечатление, что было только что построено.

Меня никто не ждал. Епифана не было, наверное, уехал по своим делам. Я так и не вспомнил, договорились мы с ним встретиться или нет.

Пока я крутил башкой, ко мне подошёл городовой и спросил:

– Кого-то ждёшь, парень?

Я доложил по форме, кто я, откуда и куда, и спросил:

– Это Город Ч.?

– Ну ты и шутник, парень, – рассмеялся городовой, – до Города Ч. ещё сто двадцать вёрст. Ты как добираться-то собрался?

– Не знаю, – честно ответил я, – всё, что у меня есть, это билет на поезд и распределение в Город Ч.

Городовой почесал голову и сказал:

– У меня сейчас смена заканчивается, пойдём перекусим и что-нибудь придумаем.

– Да у меня небогато, – сказал я и потряс мелочью в шинели.

– А думал, вы у себя там в первопрестольной деньгу лопатой гребёте, – улыбнулся городовой, – пойдём-пойдём, не потратишься.

Мы зашли в здание буфета привокзальной столовой с большими светлыми окнами. Нас встретили столики с накрахмаленными скатертями и небольшим количеством посетителей. Городовой кивнул на витрину, на которой были разложены всевозможные пирожки и стоял высокий пузатый самовар. Городовой заказал себе два треугольных пирожка и чай. Я последовал его примеру.

Мы получили заказ и встали за стойку. От чая валил густой пар и доносился запах трав. Чай был подкрашен молоком. Я сделал осторожный глоток – было вкусно. Глядя на городового, я аккуратно надкусил край пирожка. Сочный наваристый бульон подливки заполнил мой рот и затуманил мой разум. Судя по вкусу, в качестве начинки были говядина и картошка. Я не мог остановиться, пока не разжевал и не проглотил пирожок.

– Что, распробовал эчпочмак? – спросил, глядя на меня, городовой с улыбкой.

– Эч… поч… что? – с трудом сконцентрировал на нём свой взгляд.

– Эчпочмак! – похлопал меня по плечу городовой. – Ничего, запомнишь.

Он ел не спеша, запивая пирожок чаем. Ко второму пирожку приступил и я.

– Про перестрелку ночью слышал? – вдруг в лоб спросил он.

– Про какую перестрелку? – искренне удивился я, но так и не смог сконцентрировать на нём свой взгляд – весь мой разум забрал вкус эчпочмаков.

Городовой немного подумал и продолжил:

– А, всё равно в вечерних газетах всё напишут. Ночью перестрелка была. На перегоне в вагон первого класса банда зашла, кондуктора оглушила да в купе к купцу одному ворвалась. Тот, конечно, отпор дал: двоих на месте из браунинга положил, третьего ранил смертельно, да самого его ножом закололи. А, ну да, обер-кондуктора ещё под горячую руку бандиты прибили, видимо, после того как помог к купцу в купе попасть. Судя по показаниям очевидцев, нападавших было всего трое, так что дело, считай, закрыто. Правда, это не объясняет тот факт, куда пропал здоровый сундук, который был с купцом, ну так это уже не моего ума дело.

Пока городовой рассказывал, меня прошиб холодный пот. Вдруг как-то само собой в памяти всплыла картинка, что во второе моё посещение Епифана сундука на месте уже не было. Я не стал делиться своей информацией с городовым. Судя по всему, Епифану уже не помочь, а у меня могли бы возникнуть серьёзные проблемы.

– И что ведь самое интересное: не почтовый вагон с деньгами брать стали, а к купцу пошли. Как будто навёл кто. Будто у купца что-то интереснее было, чем в почтовом вагоне с деньгами. Кто этих купцов разберёт, наверное, очередные войны гильдий – кто у кого поставщиков заберёт. Но мы об этом никогда не узнаем. Хотя в почтовом вагоне деньги государственные, а в сундуке нет, а на нет и суда нет. Пошумят немного, да забудут.

Когда городовой закончил свои рассуждения, мы уже закончили есть.

– Ну, конечно, – вскрикнул он, посмотрев в окно, – пошли!

Он взял меня за руку и потащил.

– Сейчас же почта поедет в Бөгелмә, тебе по пути, договоримся.

Конечно, земской почте я в виде попутчика был не нужен. Конечно, земской почте после разговора городового с начальством деваться было некуда. Начальство приказало взять человека – почта взяла человека.

У вокзала стояла кибитка с санными полозьями, запряжённая двойкой лошадей. Лошади были не такие уж упитанные и холёные, как могли бы быть, а какие-то видавшие виды и жизнь пожившие. Но, с другой стороны, куда им спешить – и так сойдёт.

Кибитка была загружена наполовину мешками с почтой, на козлах уже поудобнее устроился ямщик. Я поблагодарил городового и еле успел забраться между мешками, как извозчик хлестнул кобылу и прикрикнул:

– Но, родимая!

– Бывай, – махнул городовой вслед.

На выезде из вокзала мы встали в затор из повозок и двигались еле-еле до самого выезда из города.

1.7 В дороге

Я по роду службы катался по разным городам нашей необъятной империи. Куда меня только не закидывали командировки. Так вот что я скажу по своему опыту: дороги зимой почти везде одинаковые.

Днём в основном кругом белым-бело, куда взгляд доходит, – поля бескрайние или леса дремучие. Дорогу можно угадать только по накатанному насту да по вёрстам, где они есть. Ночью видно, куда ехать, только когда луна путь освещает, а в ночь безлунную лучше не рисковать. А вот в буран ни днём, ни ночью погоды нет. Правда, ямщики – люди подневольные: погода не погода, путь один, дорога одна.

Мне попался ямщик опытный, ехал скоро. Погода для поездки попалась наилучшая – был день, светило солнце, наст был накат и не трясло. Наконец-то я смог достать свою записную книжку из кармана саквояжа, чтобы как-то себя развлечь в пути и записать свои приключения, пока не забыл.

Полез за записной книжкой да оторопел. В саквояже вещей не было, сверху на пачке моих документов лежала записка:

«Винсент, пусть так тебя теперь и зовут.

Плохая весть ко мне пришла на полустанке. Не доехать мне до дома. Так что, если ты это читаешь, человек не соврал.

То, что лежит в твоём саквояже, я должен был довезти до дома при любом раскладе, да теперь не судьба. Так что извини, вещи твои пришлось выбросить. Пора тебе начинать быть Хранителем уже сейчас. Как доедешь до Города Ч., езжай сразу к брату моему Владимиру на Екатерининскую с письмом и саквояжем, он обо всём позаботится.

Без присмотра не оставляй, возьми червонец на дорожные расходы.

Епифан.»

К письму прилагалась банкнота в десять рублей.

В самом саквояже вместо вещей лежал ещё конверт с письмом, а остальное место было забито до отказа кирпичиками, обёрнутыми бумагой, перевязанными бечёвками и запечатанными сургучом. Надпись на пачках поясняла, что в каждой находится по сто листов номиналом по пятьсот рублей. А значит, в сам саквояж поместилось около двух миллионов, понял я после недолгого расчёта. Сам я таких денег не то что не видел – я о таких деньгах даже не слышал.

На дне саквояжа лежала маленькая каменная фигурка лошади, невесть как туда попавшая.

Интересно как получается: мои вещи он, значит, выкинул, а лошадку свою положил.

Да не моё это дело. Будем считать это последней волей покойного.

Захлопнул я саквояж с твёрдым намерением довести всё до адресата. Раз Епифан доверился мне и я был его последней надеждой, что же, нужно его волю последнюю исполнить. С одной стороны, конечно, он меня сильно подставил: если бы на вокзале меня обыскали, моя жизнь закончилась бы на каторге очень быстро. С другой стороны, он со своей распрощался, и у меня не было выбора.