Кондрей Андратенко – Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются (страница 5)
Кадет самозабвенно пел, мужики, которые пытались докопаться до кадета, озирались по сторонам и понимали, что продолжить докапываться не получится, – в чём голоса почти всего вагона не давали сомневаться:
Последний припев прозвучал так громко и так дружно, что в вагон вошёл обер-кондуктор, постучал в колокол и грозно встал, скрестив руки.
Вместе со звоном колокола потихоньку смолкли гитарные аккорды и зазвучали громкие аплодисменты. Все хлопали кадету и самим себе.
Обер-кондуктор строго погрозил пальцем кадету, дав понять, что высадит его за нарушение спокойствия. Но скорее так, для проформы, потому что ну куда его высадить в эту беспробудную ночь.
Кадет хотел убрать гитару, но мужики, сидящие рядом с ним, до того желавшие над ним посмеяться, зацыкали в сторону обер-кондуктора:
– Мы тихонечко. Всё будет нормально.
И, повернувшись к кадету, взмолились:
– Не убирай, давай нашу! Дубинушку.
Кадет запел и заиграл уже тише:
Мужики в полголоса подхватили:
Песню уже никто не подхватывал. Люди стали отворачиваться, продолжили заниматься своими делами и потихоньку дремать.
Я послушал ещё некоторое время импровизированный концерт, даже немного подремал, но тут поезд качнуло, и он остановился. Станция, дошло до меня, а значит, мне пора вернуться к Епифану.
1.5 Ночь
Поезд стоял на станции пять минут. Это уже была полноценная станция, название которой я не запомнил. Немного народа вышло подышать свежим воздухом.
Вокруг полуночных пассажиров сновали лоточники с кулебяками и расстегаями. Пассажиры не гнушались покупать пироги, испечённые непонятно кем и непонятно из чего. Они хватали окутанные паром на морозе свёртки и забегали с ними обратно в поезд. Нужно было быстрее съесть, пока пироги не остыли. Каюсь, поддавшись общему настроению, я тоже остановился, чтобы прикупить кулебяку, после чего припустился к вагону Епифана с тем расчётом, чтобы успеть вернуться обратно, если вдруг Епифан передумает продолжить посиделки. Не очень-то, честно говоря, мне и хотелось, но саквояж забрать надо было.
Епифан не передумал. Он тоже вышел на перрон подышать свежим воздухом и смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом. За те пару часов, пока я его не видел, в нём произошли разительные изменения: он осунулся и как-то разом постарел.
Епифан смотрел сквозь меня, а заметил меня только когда я помахал рукой. Он грустно улыбнулся, махнул в ответ и позвал за собой в вагон.
В купе Епифана на столике дымились две тарелки ухи и лежал калач. У меня аж под ложечкой засосало от одного вида и запаха. Епифан, весь в своих мыслях, снял верхнюю одежду, сел на диван и потом, опять меня заметив, пригласил к столу.
– Садись, – сказал Епифан, – чем богаты, тем и рады.
Я вынул из-за пазухи свежеприобретённую кулебяку с рыбой и тоже положил на стол. Епифан очень подозрительно посмотрел на неё, но ничего не сказал, пододвинув калач к себе. Между тем поезд потихоньку тронулся. Епифан отодвинул оконную штору и достал из-за неё запотевшую бутыль, так же жестом – фокусники в руке – у него оказались две стопки, которые он мгновенно наполнил.
Я хотел отказаться, но Епифан жестом меня остановил и поучительно сказал: «Под горячее».
Мы опрокинули стопки. В стопках был Ерофеич. Сперва я это понял по разлившемуся запаху полыни, а потом и по горькому вкусу во рту.
Мы набросились с ложками на уху. Может, и ехал Епифан в вагоне первого класса, но уху хлебал как настоящий мужик – сноровисто, чётко, пока горячая. Оно же ведь как раньше в артель работников брали: кто скоро с едой справится, тот скоро и с работой порешит. Сразу было видно, что Епифану в этом не было равных.
– Ну, что там у тебя в вагоне? – спросил Епифан, чтобы с чего-то начать.
– Да нормально, – ответил я, – песни попели. Шум, гам, дым коромыслом, всё как обычно.
– Ну и ладно, – сказал Епифан, – я тебя ненадолго задержу. Пойдёшь дальше песни свои петь.
– Да я и не тороплюсь, – возразил я, – все песни не перепеть.
– Тоже верно, – сказал Епифан, откусывая от калача.
Я тоже начал закусывать уху кулебякой для сытости.
Епифан разлил по второй.
– Между первой и второй перерывчик небольшой! – сказал он и выпил, крякнув.
Я чуть-чуть пригубил вторую для виду. Епифан посмотрел на меня осуждающе, но ничего не сказал. А что он мог сказать? С его комплекцией он должен был фору давать десяток стопок своему собутыльнику. С такой комплекцией хорошо было о сделках под стопку разговаривать. Пока ты только разгоняешься, твой партнёр уже в дрова, лыка не вяжет, и все секреты свои выдаёт, а с тебя взятки гладки – пили вы одинаково. Но у нас сделки не намечалось, и Епифан мне больше не подливал.
– Ты вот библиотекарем едешь, – сказал Епифан, вертя ложку в руке, – а город совсем не знаешь, судя по всему, не успел подготовиться.
– Угум-с, – с набитым ртом сказал я.
– А если бы и успел, ну откуда тебе про Город Ч. информацию-то найти? Такое в газетах не прочитаешь. Я тебе про город расскажу немного, – сказал Епифан и помолчал.
– А правда, что Город Ч. – это большой острог, половина сидит, вторая половина охраняет? – спросил я, воспользовавшись паузой в жевании пищи.
– Это тебе на службе сказали? – удивился Епифан.
– В газете прочитал, – соврал я.
– Эх, взял бы я да позакрывал все эти газеты… Только народ баламутят, – раздосадованно сказал Епифан.
Я решил больше Епифана не перебивать, стуча ложкой по тарелке, а он ещё немного помолчал и начал рассказ:
– Город Ч. он ведь почитай как сотню с гаком лет городом является, только городом он стал не сразу. Сперва на его месте вольное поселение основали крестьяне беглые да раскольники. Правда, ненадолго. Не любили у нас вольные поселения. Жителей выгнали, а поселение сожгли да так, что на его месте лишь поле чистое осталось. Но народ у нас упрямый. Все, кто уцелел да ссылки избежал, снова на том месте стали дома свои строить. А название село получило в память о том великом пожарище.
Жили-поживали, стали зерном торговать. Уж больно удобное расположение – с одной стороны река судоходная, с другой дороги в Европу и Азию, лучше места не придумать. И за заслуги особые торговые селу был статус уездного города пожалован.
Но это официальная версия, кои в исторических архивах прочитать можно. А ведь сел-то таких вдоль рек полным-полно, почему вдруг наше село так в гору пошло?
Народ у нас суеверный, стал всякие небылицы складывать об особой силе нечистой, которая наш город оберегает со времён пожарища. Кто городу зла пожелает, на того беды обрушатся, кто добра пожелает, тот своё приумножит.
А на самом деле знаешь как? А на самом деле всё оно почти так и оказалось. Мы когда новое зернохранилище строили, стену на холме обрушили, и нам старое городище явилось. Задолго оно там было до того, как история наших поселений вестись начала. Был я там, конечно, и знаешь, прямо сила там такая чувствуется, словами не передать. Немного мы оттуда забрать успели, так по мелочи: монетки старинные, посуду, утварь, игрушки. Потому что как только мы оттуда что-то забрать попытались, стена дальше обрушилась и всё завалила. Как будто не согласно то место с нашим воровством было. Мы от посторонних глаз раскопки закрыли, чтоб не шуровали там. Зернохранилище в другом месте ставить стали.
И после этого случая стали мы замечать, что город наш удача покидать стала: то урожай не родится, то рыбы нет, то зверья, то падёж домашнего скота начинается, пока не связали мы всё это в одну интересную закономерность. Всё у нас хорошо, пока кто-нибудь не пытается за пределы города вещицы из городища вывезти, а как вывозит – на город несчастья обрушиваются до тех пор, пока вещица обратно не вернётся. А всякая вещица как бы сама обратно дорогу находит. Уж и продавали их коллекционерам, и в музеи отдавали, и в частные руки, а всё равно вещица рано или поздно обратно у нас оказывается. А если все вместе вещицы собрать да по краям города распределить – прям небывалых вершин город в торговле достигать начинает.
Вот, с тех пор как мы поняли, есть у нас в городе Хранитель, который за вещицами следит. Где и у кого артефакты находятся, расписано в книге, которая хранится в библиотеке нашей. Запись и учёт должен вести доверенный человек, но не житель города. Никто из жителей достоверно не знает, у кого и где сейчас в городе артефакты находятся, стало быть, кроме Хранителя.
Так что теперь получается, Хранитель – это ты. Мы под эту должность запрос к вам на службу и делали. Да у тебя это всё в сопроводительных документах написано. Не так подробно, конечно. Вот, мне важно было, чтобы ты в город более-менее подготовленным приехал.
– А что с предыдущим хранителем случилось? – спросил я, доедая последнюю ложку ухи.
– А в этом-то, брат, и вся заковыка: пропадают они бесследно, – сказал Епифан и уставился в окно поезда на деревья, мелькающие в темноте на фоне белого снега, освещаемого луной.
Мы помолчали.
На меня стал накатываться сон после вкусного горячего ужина.