Кондрей Андратенко – Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются (страница 4)
– Ну, пойдём-ка ко мне чаю попьём. Потом в свой вагон пройдёшь. В одно место ведь едем. Вряд ли тебе у себя чаю испить доведётся.
Это он точно подметил. Не в бровь, а в глаз. Ехать предстояло половину суток, ни чаю, ни еды не полагалось. А после трактира уже начинался небольшой сушняк.
Отказываться было бессмысленно, и я прошёл в купе. Нет, я, конечно, бывал в купе первого класса, но это купе было выше всяких похвал. Купе состояло из двух комнат. В одной комнате стоял огромный мягкий диван и кресло напротив. Между диваном и креслом стоял столик со свежей скатертью, на котором стояла лампа с абажуром. Над диваном висела репродукция картины Брюллова «Итальянский полдень», на которой пышногрудая блондинка срывала аппетитную гроздь винограда, от чего у меня потекли слюнки. У кресла висело зеркало. Это был настоящий апартамент с бронзой, инкрустациями, полированным красным деревом, лаком и расшитыми занавесками. Дверь во вторую комнату была прикрыта, но я знал, что там находится почивальня.
Розовощёкий предложил присесть в кресло, рядом с которым уже стоял сундук. Сам снял шубу с шапкой, повесил на вешалку и уселся в диван.
– Ну, рассказывай, – сказал розовощёкий, – какой судьбой занесло тебя мне в попутчики?
Я снял шинель, тоже повесил, присел в кресло и молча начал озираться по сторонам.
– Да не робей. Давай я начну. Зовут меня Епифан Логутов, купец второй гильдии. Следую домой в Город Ч. Ехал я с Трифоном да Ярмилой, да они отстали, – он запнулся и хмыкнул, – по уважительной причине. Ну а ты какой судьбой? Звать как?
И так меня от слов «купец» передёрнуло, будто на рану кто пуд соли высыпал. И так мне захотелось встать и стукнуть «купца» в морду, что аж руки свело.
– А я, – говорю, споткнувшись взглядом о картину, – Винсент из клана Ван Гогов, вольный художник Императорской Академии художеств! Еду в Город Ч. писать свои лучшие пасторали по заказу самого Третьякова. Is alles deutlich? Всё понятно?
Вышло у меня всё как-то зло, с надрывом, без нужной доли помпезности. Сказал и подумал: каким художником? Какие пасторали? Я и рисовать-то не умею…
– В Город Ч., говоришь, художником, говоришь, пасторали зимой писать? Да что-то я у тебя мольберта не углядел, – сказал Епифан и аккуратно достал руку из кафтана с браунингом и положил его на диван, нацелившись на меня.
– Теперь давай серьёзно. Всякие я легенды слыхал, но такую глупость слышу впервые. Дам тебе второй шанс, но третьей попытки у тебя не будет.
Я украдкой посмотрел на оружие с мыслью, успею ли выбить, если вдруг. Но Епифан мой взгляд заметил и покачал дулом браунинга, как бы говоря: «Даже не думай». Тогда я подумал, что лучше будет рассказать всё начистоту, даже если это будет ещё более глупо, чем моя выдуманная история.
– Никто мне легенду не подбирал, – огрызнулся я, – а реальность, она куда глупее выдумки. Как вообще можно меня воспринять серьёзно, если бы я сказал, что еду в Город Ч. библиотекарем? А впрочем, в саквояже бумага есть, могу предъявить.
Епифан посерьёзнел и пробурчал себе под нос:
– Хранителем, значит…
– Что-что? – не расслышал я.
– Да так, ничего, – сказал Епифан, – вот верю тебе, что библиотекарем едешь, с этим у нас туго. А художников как раз достаточно, попишут, весь город взбаламутят и уедут. Ты бумагу-то покажи, только аккуратно, без резких движений.
Пока я доставал постановление на перевод, в купе постучали и занесли чай в позолоченных подстаканниках, сахар, пряники и конфеты. Епифан аккуратно прикрыл браунинг полой кафтана.
После того как вся снедь была расставлена, купе вновь закрыли. Епифан внимательно изучил мой документ.
– Ну допустим, – Епифан отложил документ в сторону, – а про художника-то ты что брехал?
– Да тут такая нелепая история вышла, – замялся я, – право, неудобно и долго рассказывать.
– А я никуда не спешу. Ты чай-то пей, пока не остыл, да рассказывай.
Тогда я рассказал купцу о своём знакомстве с «дядюшкой» в трактире, о казусе, который произошёл в связи с этим, и о том, что я готов был броситься в драку, услышав, что передо мной снова «купец». Умолчал я только про рассказ Прохора о Городе Ч., потому что если он набрехал, то какая разница, а если доля правды во всём этом есть, то надо бы ухо востро держать и информацию такую приберечь.
По мере моего рассказа свирепое лицо Епифана начало разглаживаться, а к концу рассказа он и вовсе развеселился и начал так сёрбать, отхлёбывая чай, что казалось, стёкла в купе звенят именно из-за этого.
Когда я закончил рассказ, Епифан довольно стукнул себя по колену.
– Ну ты дурень! – он стукнул себя ладонью по колену. – Я думал, эти фокусы уж сто лет как вымерли. А ты прямо живое воплощение того, кого ты собирался рисовать там на своих пасторалях!
Я немного порозовел то ли от стыда, то ли от горячего чая.
– Ладно, ничего, оботрёшься, – резюмировал Епифан, – какое твоё дело молодое. Сейчас полустанок будет, сходи-ка в свой вагон, отметься, да возвращайся потом, продолжим разговор, скуку мою развеешь. Да саквояж свой оставь, что туда-сюда таскать будешь, пусть у меня в качестве залога с твоей бумагой полежит. А у меня тут дела пока кое-какие.
Я хотел возразить, но браунинг на колене Епифана не рекомендовал мне этого делать, и я послушно вышел из поезда во время остановки.
1.4 Третий класс
Холодный воздух зимнего полустанка словно пробудил меня ото сна. Поезду стоять от силы пару минут, нужно успеть добежать до своего зелёного вагона, а то всё – здесь можно остаться навсегда. На полустанке не было ни единой живой души. Я бежал изо всех сил и успел буквально в последний момент сунуть билет под нос проводнику и заскочить в свой вагон.
В отличие от морозной улицы воздух в вагоне стоял жаркий и даже липкий, только чуть-чуть успевший проветриться за время остановки. Вокруг было всё обыденно для вагона третьего класса: деревянные лавки с сидячими местами стояли друг напротив друга по обе стороны от прохода. Да простой люд, коротающий ночь сидя. В поезде не было вагона четвёртого класса, поэтому в вагон битком набились попутчики разных сословий.
Свободных мест не было видать. Но местечко нужно было найти. До следующего полустанка пара часов, не пешком же стоять всё это время. Я прошёлся вдоль прохода, пытаясь в тусклом свете разглядеть то, что мне нужно было. В самом центре вагона я заметил, что у стены сидит не человек, а какая-то утварь, по форме напоминающая человека.
Кое-как я протиснулся туда. На скамейках с краю сидели два мужичка и о чём-то громко спорили. У интересующего меня места сидел молодой человек в кадетской форме. А место как раз напротив него было занято ватным чехлом, под очертаниями которого угадывалась гитара.
Я протиснулся между спорящими мужиками, тронул кадета за плечо и шепнул:
– Мне бы сесть.
– А, да, конечно, – в полудрёме сказал кадет и снова провалился в сон.
Тогда я поднял чехол с места и чуть погромче спросил:
– Чей инструмент?
Мужики перестали ругаться и посмотрели на меня. Кадет дремал. Один из мужиков ткнул локтем кадета в бок и сказал:
– Слышь, молодой, барахло забирай.
Кадет снова очнулся, протянул руки, схватил у меня чехол, обхватил обеими руками, прислонился и опять попытался провалиться в сон.
Я уселся на освободившееся место.
Мужики, чей спор я прервал, кажется, потеряли нить разговора и рассеянно смотрели на нас. Затем мужик снова ткнул локтем кадета в бок:
– Ну-ка, что у тебя там за инструмент такой странный, прялка?
Второй мужик, обрадованный, что у них снова появилась тема для разговора, тут же подхватил первого:
– Ты часом не из прядильных войск?
И оба мужика заржали как-то по-лошадиному, в один голос, практически в унисон, как ржут только те, кто знаком друг с другом уже много лет и понимают друг друга с полуслова.
Кадет, поняв, что больше подремать не придётся, расстегнул чехол и вынул видавшую виды гитару. Пока мужики ржали, он быстро подергал струны, что-то подкрутил, размашисто вдарил и запел не мальчишечьим баритоном:
В вагоне вдруг как-то разом стих гомон, напоминавший до этого жужжание пчелиного роя, и наступила тишина, в которой был слышен звук стихающих струн.
В тишине с новой силой зазвучала гитара, а за ней и голос:
В тишине вагона отдалённые нестройные голоса тихонько подхватили:
После образовавшейся паузы голос с гитарой продолжили:
В этот раз уже из разных концов вагона с нарастающим рокотом затянули: