Кондрей Андратенко – Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются (страница 2)

На следующий день всё было организовано как надо: меня прямо с утра из монастыря аккуратно в гарнизон выпроводили и больше туда не пускали. А через неделю мне уже было готово повышение и отдельная комната – за безупречную службу. Дальнейшая судьба бочонков мне неизвестна, но ходили слухи, что после дегустации они были переправлены ко двору его императорского величества и припрятаны до коронации.

А Игорич меня после того случая невзлюбил: мол, я через его голову всё сообщил, и ему положенных благ за проведённую операцию не перепало. А я что? На службе нужно в своём кабинете чаще бывать – того глядишь, и удача мимо тебя не пройдёт.

Так вот, и года не прошло с тех событий, как гром среди ясного неба прилетело известие: ваш отдел подлежит расформированию…

Борисыча точно ждала пенсия по выслуге лет, а нас – увольнение в лучшем случае, а в худшем – перевод в какой-нибудь забытый богом городишко. Худший – потому что тёплые места и солнечные города уже давно и крепко были заняты. Да что уж там тёплые – были заняты города и с «сибирскими» надбавками. Оставались уездные города да посёлки, уровень дохода в которых соответствует удалённости этого самого уездного города от центра, а уровень развития может отставать ещё больше.

На обеде мы собрались в конторской столовой и сидели с понурыми лицами. Только Борисыч, которому полагалось увольнение по выслуге лет, был доволен и уплетал пустые щи за обе щеки:

– Знаете, почему вас разгоняют? – спросил он.

Мы все перевели на него взоры.

Он облизал ложку и достал газету.

– Вот, полюбуйтесь, что в «Петербургской Неделе» написано: «Кровавая демонстрация в Праге. Введено чрезвычайное положение».

Мы молчали. Борисыч ждал.

– И что? – устав ждать, спросил Юрич.

– А то, что времена меняются, – стукнул по столу рукой Борисыч так, что тарелки на столе подпрыгнули, – не нужна больше наша мирная профессия, пора орала на мечи перековать!

– Ты сам орало-то своё закрой, пока в охранку не загремел, – шикнул Юрич.

– Ничего-ничего, вспомните мои слова ещё, – погрозил Борисыч.

Все неловко переглянулись и, мне казалось, порадовались, что Борисыч пойдёт на пенсию на старости лет и наконец-то займётся разведением рыб, как он давно мечтал. Каждый из нас имел довольно специфические знания исторических фактов по роду службы и навык проводить некоторые параллели, но говорить об этом вслух за общим столом не свидетельствовало о мудрости, которая должна была прийти вместе с почтенным возрастом.

– А давайте тянуть жребий на очередь! – попытался я как-то разрядить обстановку. – С меня соломинки!

На соломинки были распотрошены пара стеблей пшеницы из вазы при входе в столовую. В этом году шикарная охапка грозилась не дотянуть и до конца года – так охочи все были из неё вытянуть по стебельку для ковыряния в зубах после трапезы, за что неоднократно были биты половником. Но в этот раз мне повезло. Тянули все по кругу, кроме Борисыча. Жребий был не сложный: кому соломинка короче, тот и идёт ближе к началу списка. Мне, как обычно и бывало, осталась самая последняя соломинка, самая длинная, и место в конце очереди.

Вечером того же дня мы провожали Борисыча на заслуженный отдых. Кажется, самые стойкие гуляли до самого утра, даже когда Борисыч уже давно ехал в сторону своей малой родины, мирно храпя на багажной полке.

Утро у всех было тяжёлое и похмельное. Для распределения всех согнали в приёмную к кабинету начальника уже с вещами. Начальник с нами идти провожать Борисыча отказался, только вечером сказал ему несколько напутственных слов и передал конверт с собранными ассигнациями от дружественного коллектива. Вызывали всех в кабинет по одному – по предоставленному мной списку. Назначенный на распределение выходил через чёрный ход, чтобы не встретиться с другими и не продолжить вчерашний праздник вместо того, чтобы отбыть в новое расположение. Так получалось, что после кабинета начальника мы уже не увиделись и не знали, кого куда занесёт.

Я зашёл последний.

За столом сидел грузный и уставший Игорич. Он снял очки, подышал на них, как следует протёр носовым платком, оскалился в своей улыбке и сказал:

– Ну что, боец, благодарю за службу!

– В смысле? – не понял я.

– В коромысле, – ехидно ответил он. – Некуда тебя распределять. Кончились вакансии.

И он картинно раскинул руки.

– Так куда же я теперь? – в ступоре спросил я.

– Ну, дружок, с твоими-то навыками – да куда хочешь. С руками оторвут!

– А нет ли, может, чего тут, – сделал робкую попытку я, – ну чтобы руки-то не отрывали?

– Нет, – назидательно сказал Игорич. – Везёт только тем, кто прикладывает к этому максимум усилий и расторопности. Начальство не обижает. А значит, не тебе!

Я, конечно, понимал, что историю с бочонками вина он не забыл, но что месть будет такой жёсткой – не думал.

– Ну всё, давай, иди. Удачи тебе. Вечером приказ получишь – и свободен, как птица, на все четыре стороны.

Он надел очки и стал копаться в бумагах, давая понять, что разговор окончен.

На столе начальника что-то звякнуло, и, когда я уже почти закрыл дверь за собой, услышал его голос:

– Задержись.

Я обернулся. В руках он вертел записку, только что вынутую из капсулы пневмопочты.

– Там ещё в коридоре есть кто-нибудь? – спросил начальник.

– Нет, – ответил я.

Игорич потёр виски.

– Ну тогда повезло тебе всё-таки. Распределение прислали. Место хорошее, хлебное. Другого кого-нибудь отправил бы, да по всем приказы уже есть, – насупленно сказал он. – Город Ч., слыхал?

– Нет, – честно ответил я.

– Газеты что ли не читаешь? Одна из основных житниц наших! Перевалочный пункт! Не понимаешь ты своего счастья. Эх…

Он дал мне записку, махнул рукой и добавил:

– Иди оформляй приказ, документы – и можешь ехать.

Я вышел из кабинета.

Не с кем было поделиться новостью о своём распределении.

Не у кого уже было узнать про Город Ч., и я уныло пошёл оформляться.

1.2 Вокзал

Вот так за один день, казалось бы, налаженная жизнь рассыпалась в пух и прах и превратилась в полнейшую неопределенность. Казалось бы, ещё вчера ты строил планы на лето и у тебя была точка опоры, чтобы пережить зиму, а уже сегодня ты выселен из своего жилья и можешь идти на все четыре стороны. Ну, не совсем на четыре стороны, хотя бы в чём-то определённость была и направление движения было задано.

Как интересно: чтобы получить жильё, нужно выполнить тысячу и одну условность, биться над этим несколько лет и получишь, если повезёт. А вот потерять ничего не стоит – вжух – и выселен за полдня. С продвижением по службе в принципе так же: чтобы хоть как-то продвинуться по службе, нужны годы, выстраиваешь стратегию, заводишь нужные знакомства, к кому-то начинаешь быть более уступчивым, чтобы в конце с большой долей вероятности тебя ждал приз. А потом бац – случай, и все твои старания были напрасны. Новое место – и начинай всё заново.

С такими невесёлыми мыслями, походной сумкой, документами и билетом в один конец я плёлся пешком до вокзала. Можно было бы взять повозку, но зачем, если в руках у тебя один саквояж и до отправления поезда ещё полно времени. Зимой и так темнеет рано, а в этой части города стояла непроглядная тьма. Только вокзал, освещённый огнями, выхватывался впереди из темноты. Я поёжился от холода. До отхода поезда оставалось два часа. Два часа на морозе мне не выстоять. Шинель, пусть и из толстого сукна, но всё равно холодная, шапка-ушанка, да кожаные сапоги. Вся моя амуниция предназначалась для непрерывного движения, но никак не для ожидания на морозе. Через четверть часа непрерывного хождения туда-сюда по морозу я сдался и зашёл в привокзальный трактир. А может быть, меня и тянуло в трактир, а холод – это были лишь отговорки.

Когда я открыл дверь трактира, на улицу вывалились клубы пара. В трактире стоял шум, гам, низко висел табачный дым, но главное – наконец-то будет тепло. Лишь мельком взглянув на чистую половину, я быстрым шагом пошёл на второй этаж – уж больно не по карману выглядел первый.

На втором этаже половой лишь на секунду задержался на мне взглядом, махнул в сторону свободного места и ушёл на кухню. Что же, неплохо: если решил сразу меня с лестницы не спускать, то есть шанс дождаться поезда здесь.

Только я расстегнул шинель и уселся, как передо мной уже стояла тарелка постных щей и шкалик водки. Я попытался отказаться от налитого алкоголя, мол, не заказывал, но половой посмотрел на меня таким взором, что я понял: сопротивление бесполезно. Конечно, он знал, какая погода на улице, конечно, он видел, в чём я пришёл, конечно, он знал, что мне сейчас нужно. Так почему бы тогда и нет? «Ну, за дорогу!» – произнёс я мысленно и опрокинул стопку залпом.

Теперь главное – быстрее схватить ложку и навалиться на щи, пока не вывернуло от мерзкого привкуса сивушных масел, что я и сделал. Ну а что с них взять – трактир. Люди сюда не по зову желудка приходят, а по обстоятельствам – и так сойдёт. Тут я кривить душой не буду: сивушных масел я не почувствовал и сделал себе пометочку ещё как-нибудь сюда наведаться.

По мере того как щи заканчивались, первую стопку сменила вторая, я начал потихоньку оттаивать. У меня в голове потихонечку начала размораживаться и таять мысль, плотно засевшая до этого: «как бы не окоченеть на морозе». Потом на лбу начал выступать пот, постепенно пошли отогреваться руки, и в самую последнюю очередь я почувствовал, что и замёрзшими ногами можно уже шевелить пальцами. Когда организм слегка успокоился и взгляд слегка затуманился, я начал с любопытством осматриваться по сторонам.