Кондрей Андратенко – Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются (страница 1)
Хроники города Ч.
Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются
Кондрей Андратенко
© Кондрей Андратенко, 2026
ISBN 978-5-0069-7437-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Вместо вступления
Эти строки я пишу, сидя в глубоком старом кресле на втором этаже загородного дома в своём кабинете. Передо мной стоит большой дубовый стол с чашечкой кофе и неизменной вишнёвой сигариллой. Потом кофе сменится коньяком, но это потом, никак не раньше шести вечера. Это правило. Я не люблю нарушать правила – от этого все беды.
Перед моим столом полукругом расположены три панорамных окна от пола до потолка. Все они выходят на одну сторону света. В окна видна улица, по которой редко проезжают машины и проходят люди. На другой стороне улицы домов нет. Там пустырь, переходящий в небольшую рощу, за которой течёт широченная река. На окнах висят занавески, которые показывают всё, что происходит на улице, но скрывают комнату от любопытных взглядов снаружи.
По улице робко крадётся весна. Она в этом году началась слишком рано. Ещё только первые числа марта. Прошлогодняя жухлая трава с утра ещё покрыта инеем, лужи – коркой льда, а к обеду всё начинает оттаивать, и на дорогах появляются первые проталины. Дети днём возвращаются из школы уже без шапок. А сейчас пока ещё раннее утро. Солнце уже взошло, но на дороге никого нет. Я щурюсь и затеняю шторы.
Вернусь к своему столу и расскажу о важных вещах, которые на нём находятся.
Чашечка кофе. Я нахожусь в том самом возрасте, когда начать утро без кофе уже невозможно. Первая чашка кофе – это самая важная часть дня. Я никому не доверяю её сварить. Пока все спят, я пробираюсь на кухню, ставлю на газ старинную чугунную сковороду с кварцевым песком и поджигаю газ. Огонь голубыми лепестками обхватывает сковороду снизу. Пока песок греется, я достаю ручную мельницу, насыпаю в неё кофейных зёрен и начинаю молоть. Мне нравится, как кофейные зёрна потихоньку превращаются в пыль, прежде чем стать божественным напитком. Чем больше я понимаю, как устроены наши технологии, тем больше мне нравятся простые механизмы, с помощью которых можно что-то сделать своими руками, например помолоть кофе. Это то немногое, что я могу сделать сам. Свежемолотый кофе я засыпаю в джезву, доливаю водой и отправляю греться в раскалённый песок. Во время процесса нельзя отвлекаться ни на секунду. Чуть-чуть ты задумался, не передвинул джезву – и начинай всё сначала. Пена появляется несколько раз и оседает. Кухня наполняется волшебными ароматами полуденного солнца далёкой Эфиопии. Напиток готов. У меня получается маленькая чашка с горьким терпким вкусом, которую я приношу на второй этаж.
Сигариллы. Непременно вишнёвые. Я не могу припомнить, когда я начал курить. Я вообще не уверен, считается ли, что я курю или нет, ведь я могу выкурить две сигариллы за день, а потом забыть про них на неделю. Мне нравится вишнёвый аромат, но не нравится их вкус. Я не понимаю, что сигариллы делают на моём столе. Если в кофе, ароматный запах которого окутывает всё вокруг, я уверен, то насчёт сигарилл не уверен совершенно. Да и курить мне не хочется. Но коробка с сигариллами и спички на моём столе не оставляют никакого сомнения, что всё это принадлежит мне и курю их я.
В последнее время я всё чаще и чаще замечаю, что какие-то вещи в моей жизни, несмотря на то что они находятся у меня, – не мои. Взять, например, набор для письма: в нём лежат гелевые и шариковые ручки, точилка, ластик, транспортир и ещё какие-то странные для меня вещи. По моим внутренним ощущениям, коль у тебя есть набор для письма, в нём должен быть нож для разрезания бумаги, да перьевая ручка с блоком запасных чернил, в крайнем случае – карандаш. А это всё не моё, надо будет при случае поменять. Или вот мелованная бумага, на которой я обычно пишу гелевой ручкой с толщиной линии в треть миллиметра. Не моё это. Я хочу ощущать плотную желтоватую шершавую бумагу под пальцами рук и писать по ней перьевой ручкой, медленно скользя и выводя каждую букву. Чтобы рука по бумаге двигалась медленно-медленно, каждая буква выводилась аккуратно и была продумана перед тем, как появиться на листке. А мелованная бумага – что, написал да выбросил.
Записная книжка. Вот на ней я бы хотел остановиться и рассказать о ней более подробно. Если бы не она, мы бы здесь и не собрались. Обложка её с запáхом сделана из натуральной кожи. Листы бумаги в ней как раз те самые, про которые я раздумывал, – жёлтой шершавой бумаги. Записи, правда, сделаны в ней не перьевой ручкой, а карандашом, почерком, очень похожим на мой. Листы плотно приклеены к корешку и обрезаны вручную. Записная книжка большая, в карман не спрячешь. Тем страннее обстоятельства, при которых она у меня появилась.
Намедни, пользуясь тёплой дневной погодой, я решил пораньше убраться в гараже. За всю осень и зиму в нём скопилось столько хлама, что собралось пять или шесть мусорных баков. Среди всего прочего я решил разобрать и выбросить старые зимние вещи. Перед тем как выбросить вещи, я проверяю карманы на предмет завалявшихся мелочей. Одно пальто порадовала меня двумя вещами: во-первых, в левом кармане находилась заботливо забытая полсотня рублей – не такие и большие деньги, только на булку хлеба и хватит, но находка приятная; во-вторых, в правом кармане я наткнулся на небольшую дыру, которая уводила внутрь пальто. Через эту дыру я нащупал записную книжку за подкладкой в районе спины. Чтобы её достать, пришлось распороть подкладку. Записную книжку я не вспомнил, да и почерк сразу не разобрал, хотя почерк был точно моим. Книжечку я отложил до поры до времени, чтобы не мешала заниматься уборкой. И вот, когда гараж был убран, книжечка перекочевала в кабинет и ждала своего часа. Настал её черёд.
Я поудобнее устроился в кресле, надел очки и принялся вчитываться. Это писал не я, но почерк был мой. Книга начиналась со слов «Хроники Города Ч.», написанных печатными буквами и подчёркнутых толстой линией. Дальше шли маленькие буковки, которые сидели одна над другой, как будто тот, кто их писал, писал второпях, положив записную книжку на колени, а колени ежесекундно подпрыгивали. Тем труднее было разбирать, что там написано. Я отхлебнул крепкого кофе и принялся читать.
1. Начало
1.1 Теплое местечко
Ещё только год назад я получил новое распределение в первопрестольной, в тёплом бюрократическом местечке, и не мог нарадоваться благоприятному стечению обстоятельств. Кто бы мог подумать, что простому служивому парню может достаться не лежанка в казематах на окраине нашей великой и могучей империи, а самая настоящая комната с отдельным входом – всего в сорока минутах ходьбы от службы. Да, в подвале; да, вход из дворницкой; да, идти нужно было очень быстро, чтобы дойти за сорок минут, но зато своя, по статусу положенная!
И служба, служба-то не тяжёлая! С утра развод личного состава проведи, наряды раздай – и целый день до вечернего развода свободен, только ходи иногда да проверяй, как дела идут. Разные слухи ходили, как я повышения добился. Слухи я люблю, не опровергал и не подтверждал, иногда сам туману нагонял – в результате чего пяток различных версий гуляли. Но как оно на самом деле было, никто и не знал. А как вы хотели? А то вдруг всем захочется. Но здесь я запишу, как дело было, поскольку уже скрывать не от кого.
А дело было так. Получил я повинность в монастыре – книжный архив в порядок привести. Ну, как обычно это бывает: каталог составь, библиографическими справками сопроводи, вредную литературу изыми – в общем, сделай, чтоб всё по уму было. Никто на работу эту не подписался, а я на работу на месяц вызвался. Об одном умолчала разнорядка: монастырь женский был. Тут, конечно, коллеги-сослуживцы локти кусали, как узнали, да уже поздно было.
А женский монастырь, скажу я вам, это вам не мужской. Тут и пирожком угостят, и песню споют, и носки тёплые свяжут, да и просто от улыбок теплее становится. Не то что в мужском, где полба да мамалыга, а на лицах не то что улыбка – такими лицами, худыми и острыми, дрова можно было без топора рубить. Несмотря на то, что служба наша ревизию проводила раз в пять лет.
Закралось у меня сомнение, что мои предшественники вообще хоть что-то делали, кроме посещения местных трапезных. А понял я это через неделю после того, как за очередной горой книг открылась мне неприметная дверка в подпол. Дверка заперта была, так ведь и я не лыком шит. Дверку приоткрыл, по ступенькам со свечой спустился аккуратно – да наткнулся на бочонки пузатенькие. В бочонках точно не порох был – уж больно холодное и сырое помещение было. Я аккуратно дверку прикрыл, книгами заставил и к начальству на доклад.
Ну, я же не виноват, что Игорича не было и что меня его начальник, Николаич, перехватил. Видно, глаза мои сильно возбуждённые выдали. Остановил меня и говорит: «Докладывай». А что, доложил: так, мол, и так, на вверенной мне территории обнаружен подпол с бочками, в коих, скорее всего, вино; а раз так, положено в казну сдать, а нам четверть всего причитается.