Колм Тойбин – Нора Вебстер (страница 47)
— По-моему, цена повысилась, — ответила та. — Извините, мне надо проверить.
Шел шестой час, и Нора знала, что скоро придется идти на вокзал. Но она твердо решила купить пластинку.
— Я часто бываю в Дублине, — сказала она продавщице, которая просматривала каталоги, — и если окажется, что эта дороже других, я в следующий раз доплачу разницу.
Продавщица подняла глаза, выражение ее лица смягчилось.
— Сделаем вот как: я отдам ее за фунт, а в следующий раз зайдите, и я верну лишнее, если она дешевле, а если дороже, как я и думаю, то доплатите вы.
Нора выудила из кошелька фунтовую банкноту, поблагодарила женщину и, выйдя из магазина, быстро зашагала к вокзалу.
Воскресным утром, пока мальчики были на мессе, а Фиона еще не встала, она поставила пластинку и всмотрелась в фотографию на конверте — симпатичных мужчин в черном и молодой женщины между ними, которая, чем дольше Нора ее рассматривала, тем счастливее казалась. Нора снова и снова прослушала первую вещь, наслаждаясь ее неуверенностью, как будто кто-то старался передать нечто слишком глубокое и трудное для понимания и не решался, а после отказывался в пользу мелодии попроще и дальше вновь переходил к внезапным, странным одиноким пассажам — скрипичным или виолончельным, в которых звучала печаль, непонятно откуда ведомая этим молодым людям.
После этого Нора до Нового года проигрывала пластинки, когда выдавалось время или она находилась одна в дальней комнате. На Рождество мальчики, девочки и Уна подарили ей три симфонии Бетховена, которых у нее не было, — все куплены в Дублине Айной. Маргарет позвонила Филлис и выяснила, что Нора предпочитает что-нибудь поспокойнее, а потому купила ей виолончельные сонаты Брамса в исполнении Яноша Штаркера[59]. Теперь Норе было из чего выбирать для своей первой программы в обществе “Граммофон”.
По субботам, когда Фиона уходила на танцы в “Пшеничный амбар”, а Конор ложился спать, то и дело захаживали Джим с Маргарет, смотрели с Норой и Доналом “Позднее-позднее шоу”. Там из недели в неделю обсуждались проблемы Северной Ирландии вперемежку с правами женщин и переменами в католической церкви. У Джима развилась сильнейшая неприязнь ко многим участникам, но Нора часто соглашалась со сторонниками перемен и думала, что Морис ее поддержал бы.
Одним субботним вечером в феврале, когда дебаты сосредоточились на отсутствии гражданских прав не только в Северной Ирландии, но и в республике, Джим до того рассвирепел, что был, казалось, готов попросить ее выключить телевизор.
Во время рекламной паузы Нора сходила в кухню, приготовила чай и направилась с подносом обратно, когда передача возобновилась.
Пока шла реклама, ведущий Гай Бирн, очевидно, беседовал с аудиторией, и камера была направлена на группу женщин в первом ряду. Нора узнала некоторых — феминистки, которые часто участвовали в ток-шоу. Когда Нора поставила поднос на кофейный столик, одна из них говорила о дублинских трущобах и состоявшемся в тот день марше Дублинского жилищного агитационного комитета. Шествие завершилось сидячей забастовкой на мосту О’Коннелла.
— А что вы скажете обычным дублинцам, которые из-за вашей акции часами стояли в пробке? — спросил Гай Бирн.
Камера нацелилась на следующую женщину, и Нора мгновенно узнала Айну. Донал выкрикнул имя сестры, но Джиму с Маргарет понадобилось на пару секунд больше, чтобы сориентироваться.
— О боже, — обомлела Маргарет.
— Сделайте погромче! — крикнула Нора.
Айна с жаром говорила, что раз южане так озабочены дискриминацией католиков на севере, то почему бы им не привести в порядок собственные дома?
— Вместо того чтобы торговать оружием, не лучше ли наладить в дублинских многоэтажках канализацию и водопровод?
Она закончила тем, что выразила гордость своим участием в сидячей забастовке и пригласила в Дублин северян — пусть полюбуются на жалкие условия, в которых живет трудовой народ. Не дав ей продолжить, Гай Бирн поднял руку и передал микрофон кому-то другому.
— О господи, — повторила Маргарет. — Наша Айна!
— Она ч-что, в-в какой-то из эт-тих организаций? — спросил Донал.
— Я уверена, что всю неделю она усердно учится, — сказала Нора.
— Н-надо было сказать нам. М-мы могли п-пропустить.
Но Джим повел себя необычно. Он чуть ли не улыбался.
— Вместо торговли оружием пусть наладят канализацию, — повторил он. — Это в точности мои мысли. Я бы лучше и не выразился.
— Она очень хорошо держалась, — похвалила Маргарет. — А наверняка ведь нервничала. Я слышала, что выступать на телевидении очень трудно.
— И сидеть рядом с этими феминистками — тоже, — сказала Нора. — Завтра после мессы ей перемоют косточки.
— Теперь она попадет в список, — предсказала Маргарет. — Но я не знала, что Айну интересует жилищная тема. Может быть, она как раз ее изучает.
Нора взглянула на нее и разлила чай. Было ясно, что Маргарет глубоко удивлена и не одобряет Айну, но Нору восхитила прыть, с которой она скрыла свои чувства.
Они досмотрели передачу — вдруг Айна выступит еще, и один раз, когда показали ее часть зала, увидели, что она тянет руку, но микрофон ей не дали.
— Ну вот и все, — произнесла Маргарет, когда шоу кончилось. — Разве не молодец?
— Она с-социалистка? — спросил Донал.
— Не знаю, — ответила Нора. — Может, скажет сама, когда приедет.
Глава шестнадцатая
Недели шли, Лори закончила отрабатывать “Последнюю розу лета” и предложила разучить немецкую песню.
— Аудиторию надо чем-нибудь удивить — например, Шубертом, он хорошо раскроет ваш голос. Я была во Франции, когда явились немцы, они заняли даже монастырь, и нам пришлось перебраться на ферму, но я не перестала восхищаться Шубертом и слушать его музыку. Пожалуй, я знаю вещь, которая внесет разнообразие. — Она порылась в пластинках. — А, вот она. Я буду играть. А вы слушайте, пусть она приживется, а потом поставим перед собой английский перевод с оригиналом и строчку за строчкой исполним ее по-немецки.
Лори вынула пластинку из конверта и поставила на вертушку. Нора закрыла глаза и приготовилась слушать.
— Следите за роялем. Голос потом.
Сначала музыка была бесхитростной и лилась свободно. Однако стоило вступить густому контральто, как музыка чуть отступила, потекла будто исподволь, порой еле слышно, но готовая в любой минуту заполнить тишину, вернуться между куплетами более сложными пассажами.
— Теперь еще раз, — сказала Лори. — Сейчас слушаем голос.
Нора обратила внимание на его томительную нежность и осторожное сближение с мелодией. Тональность была не мягкой и не резкой, она странным образом удерживалась посередине. Простодушно, подумала Нора, но безукоризненно и красиво.
— Это гимн Шуберта музыке, — пояснила Лори. — Слова написал его друг-поэт, доживший до глубокой старости. Представьте, какая у нас была бы музыка, доживи до старости Шуберт! Но так уж устроен мир. Немецкий текст прекрасен и в переводе многое теряет. Но первый английский вариант звучит так:
— Шуберт замечательно положил эти слова на музыку. Конечно, это был акт любви. Они с поэтом были любовниками — во всяком случае, так говорят.
— Шуберт и мужчина? — спросила Нора.
— Да, и разве это не чудесно? Но и печально, потому что Шуберт умер таким молодым, а тот, другой, жил и жил. Но в память о них у нас есть песня, которая родилась из любви к музыке и не только к ней.
— А кто поет? Красивый голос.
— Кэтлин Ферриер. Она из Ланкашира и тоже умерла молодой.
Поправляя произношение, Лори заставила Нору читать немецкие слова. Она объяснила, что в немецком языке глаголы часто оказываются в конце предложения. Они еще раз прослушали запись, и Лора дала задание на следующую неделю: выучить два куплета по-немецки.
Донал тоже купил себе пластинок и заводил их снова и снова. Ей не хотелось запрещать ему пользоваться проигрывателем, но иногда возникало желание побыть одной — уйти в дальнюю комнату, сесть в кресло и что-нибудь послушать, но там уже сидел Донал.
И Донал и Конор проявляли огромный интерес к светской жизни Норы — куда она ходит, с кем видится. Ее приготовления к выходу в уик-энд, косметика, одежда, визиты друзей наполняли дом чем-то новым. Айна, приехавшая впервые после выступления в “Позднем-позднем шоу”, притворилась, будто ничего особенного не случилось, и не захотела обсуждать свой демарш. Фиона придумала, как вовлечь ее в свою новую жизнь, и в пятницу вечером они на пару отправились в коктейль-бар.
Ближе к Пасхе Фиона познакомилась на танцах в Уэксфорде с неким Полом Уитни, адвокатом из Гори. Нора и Морис знали его родителей — как и Джим с Маргарет. Ему было за тридцать, и Элизабет Гибни, узнав об этом, сказала Норе, что поговаривают, будто его прочат в окружные судьи.
— У него отличная практика, и он всего добился сам, а отзываются о нем очень неплохо. Друг Томаса обратился к нему по поводу страхового случая и был в восторге от результата.
Фиона начала приглашать Пола Уитни в дом. По вечерам в пятницу и субботу, а часто и в воскресенье он приходил, устраивался в дальней комнате и общался со всеми, пока Фиона собиралась. У него имелось собственное мнение насчет всего на свете, он разбирался не только в политике, но и в церковных делах, так как оказывал юридические услуги многим приходам и был на короткой ноге с епископом.