Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 28)
Мне посчастливилось поработать несколько лет редактором у Успенского, пока не занялась административными делами. С Эдуардом Николаевичем было интересно и, несмотря на нетерпение, он слушал мои замечания и задумывался. Но больше других редакторов он любил, уважал Светлану Младову, его редактора последние 15 лет. Свете он звонил ежедневно по несколько раз, и, если вдруг не дозванивался, перезванивал мне: «Где Света?» Со Светой он советовался, ей доверял… Это отношение было взаимным.
То, что сделал Успенский, другому хватило бы на несколько жизней. Наверное, поэтому он всё время спешил, торопился жить, успеть как можно больше.
Хотел написать книгу для взрослых и, после пристального изучения исторических документов, написал свою оригинальную версию событий Смутного времени «Лжедмитрий второй, настоящий» – от убийства в Угличе малолетнего царевича Дмитрия до убийства «Тушинского вора», выдававшего себя за сына Ивана Грозного. Хорошая книга. Но взрослый читатель не принял детского писателя всерьёз, Успенского расстраивал этот факт.
Не всё было в силах Э. Н. Успенского: сколько его помню, он пытался найти деньги для создания российского «Диснейленда». Даже купил землю в Краснодарском крае для этого. Чем наши дети хуже?
Пустота, образовавшаяся после ухода великого детского писателя, деятельного, любопытного ко всему новому, человека – Эдуарда Николаевича Успенского – невосполнима. Грустно
Михаил Салтыков
…И его роль в нашем воспитании
Поколение моих сверстников к середине 70-х доросло до старшего школьного, а затем и студенческого возраста – так сказать, созрело для понимания серьёзной литературы и, конечно, пребывало в уверенности, что Чуковский, Маршак, Барто – это уже пройденный этап. Но поскольку все мы поголовно были вольнодумцами и кухонными диссидентами, нас привлекало всё хулиганское. В детской литературе главным хулиганом являлся, безусловно, Эдуард Успенский. Иногда это было хулиганство мелкое – вроде в меру язвительных насмешек над пионерским сбором металлолома или мимолётных шуток «Радионяни». Но вот публичное заявление, что в мясе из магазина «костей больше», уже звучало прямо как социальный вызов. А «зря сирот не обижай – береги патроны» – это же чёрный юмор! (Садистские частушки войдут в моду несколько позже). А «Пластилиновая ворона» – чисто абсурдистское действо! (Хармса мы тогда ещё толком не пробовали)…
Словом, Успенский задержал нас в детской надолго, благодаря чему мы и к упомянутым классикам возвращались, находя у них то, чего не сыщешь в романах, поэмах и трагедиях. Мне это здорово помогло, когда меня в 1983-м взяли в художественную редакцию «Малыша». Худредов не очень допускали до авторов, поэтому Успенского я поначалу видел на Бутырском валу только проходящим по коридору, где располагалась часть редакторского состава – ну, и ещё на выставках его друзей-художников, где он во время официальной части непременно говорил что-нибудь такое, отчего все начинали смущённо хихикать. А познакомился с ним, когда мы готовили книжки-картонки с историями про девочку Веру и обезьянку Анфису, которые они сочиняли вместе с Виктором Чижиковым.
Но к этому времени я, к счастью, уже понимал, что это за явление – поэт Успенский, и помогла в этом книга «Если был бы я девчонкой» с рисунками Олега Зотова, которую мы готовили к переизданию. На мой взгляд, в неё входят лучшие его стихи (ясное дело, не все). Сразу попал на стишок «Жил-был слонёнок» – так вот откуда появилась «Пластилиновая ворона»! Увидел «Рыболова» – так вот на чьи слова та песенка в стиле кантри!.. В общем, прочёл все остальные – и ахнул. Здесь уже не было хулиганства, в них звучало приглашение смеясь говорить о серьёзных вещах, они не просто смешили, а незаметно учили тому, что Юлий Ким назвал «вольнодумной глубиной» – причём не столько детей, сколько их родителей. А ещё приучали воспринимать юмор не как насмешку, но как способ познания мира, и относиться к смеху как к проявлению радости этого познания. А дети – они просто запомнят смешной текст, зато со временем, в нужный момент, глядишь, в памяти и всплывут по мере надобности или академик Иванов, или запасливый рыбак, или даже папа-осьминог, и может быть, помогут сделать правильный выбор или хотя бы не делать глупостей – во всяком случае, хочется в это верить. Лично меня стихотворение «Бурёнушка» в своё время удержало от торопливых выводов по случаю крупных социальных преобразований в стране. Удивительно, как он ухитрился на такую празднично-вэдээнховскую тему сочинить по сути дела подлинно гуманистическую проповедь о любви к ближнему и дальнему, независимо от национальности и социальной принадлежности «И был он иностранец, но был он молодец!» – можно ли себе представить более жизнерадостный и оптимистичный финал рассказа о соревновании двух систем!.. Когда много лет спустя, уже в новом тысячелетии, я осмелился рассказать Эдуарду Николаевичу об этом забавном наблюдении, он отреагировал неожиданно серьёзно и в то же время не без явного удовольствия. «Ну вот, а сейчас не хотят её издавать – слишком советская! А тогда говорили – поправь, а то антисоветчина получилась. И пришлось, между прочим, кое-что подрезать…» К чести наших редакторов: они не только включили «Бурёнушку» в новый сборник, но и вставили сокращённое «кое-что» – ничего, кстати, особо антисоветского там не оказалось…
Ещё раз мне случилось «угодить» ему, когда мы собрались заказывать питерскому художнику Мише Беломлинскому рисовать его брошюру «Про Сидорова Вову» из трёх стихотворений. Незадолго до этого вышел одноимённый мультфильм, зашёл разговор о том, как бы не повториться, и я клятвенно пообещал, что прослежу за этим, хотя, по-моему, это лучшая экранизация Успенского. Эдуард Николаевич удивленно посмотрел на меня – «Надо же, и я так считаю! А то все – «Простоквашино», «Простоквашино»! Там же просто текст произносят, а Назаров всё время чего-то придумывал, каждую хохму обыгрывал. И Юрский прочёл здорово…» После такого совпадения вкусов он даже давал мне читать некоторые спорные рукописи, не то чтобы советовался – куда там – а, видимо, его просто интересовало мнение какого-нибудь «детского книжника», но при этом не литератора.
Как-то у нас решили издать его забытую пьесу «Остров учёных». Сроки были сжатые, гонорар тоже, все приличные художники заняты, и я рискнул попробовать сам. Книжка получилась какая-то несчастливая. Рисунки автору понравились, даже своё слегка карикатурное изображение он одобрил (поскольку вообще довольно терпимо относился к многочисленным шаржам на него). Но так случилось, что на фабрике неправильно расставили рисунки, а главное – была допущена вопиющая «конъюнктурная» нелепость, из-за которой весь тираж отослали куда подальше и там тихо продали. Так что книжку практически никто не видел. Зато для бедного иллюстратора это был славный повод порезвиться и снова вспомнить Успенского-хулигана – в тексте и тема «пиянства» проскочила, и фривольные шутки, и уж совсем толстый намёк на милые детские непристойности («Не ходите, дети, в класс, ваш учитель… Фантомас!»)… Словно в шестидесятые заглянул!
Совсем недавно в гостях у Вити Чижикова вспоминали Эдуарда Николаевича и припомнили те самые картонки про Веру и Анфису. Это были короткие истории, которые Успенский потом развернул, дополнил и сложил в целую книгу. В 80-х вышли три книжечки, а ведь была и четвёртая, её Витя не успел даже начать рисовать, поскольку линию картонных изданий прикрыли за нерентабельностью, а потом и рукопись затерялась. Столько лет прошло, и автора уже нет, но у меня в голове что-то застряло, и мы вместе с хозяином дома восстановили тот самый первоначальный короткий вариант. Выглядело это примерно так:
В городской порт прибыл корабль, гружённый бананами (на периферии они были дефицитом). И Верина школьная учительница решила провести такой «показательный» урок: она посадит Веру и Анфису перед большой связкой бананов, Анфиса, ясное дело, сразу схватит банан и станет его уплетать. И тогда учительница спросит: «Дети, кто, по-вашему, более развит – обезьяна или человек?» И дети дружно скажут: «Человек!» «Правильно, а почему? А потому что человек не станет первым хватать еду, да ещё руками – во-первых, неприлично, во-вторых – негигиенично!»
Однако так уж вышло, что жители города, накупив бананов, стали дружно носить их Анфисе. «Наверное, думают, она по ним тоскует, как мы по солёным огурцам». А Вере бананов почти не досталось, поскольку она свои тоже отдавала Анфисе.
И вот начался урок. Вынесли бананы. А бедная Анфиса до того ими объелась, что смотреть на них не может. А Вера наоборот, тут же схватила один, очистила и вмиг съела. «Ну вот, дети, – машинально говорит растерявшаяся учительница, – кто более развит, обезьяна или человек?» И дети хором: «Человек!» «Почему?» – удивилась учительница. «А человек соображает быстрее!»
И вот таким образом первый урок по теории Дарвина не сорвался, а наоборот, прошёл очень удачно…
В нашей редакции, когда мы сидели в проезде Ольминского, над моим столом висел плакат художника Акопова «Боровск», замечательный по простоте замысла: десять рядов деревенских окон с резными наличниками по десять в каждом ряду – и всё. Зашёл Успенский, увидел – «Ох, какой плакат! А почему он здесь?» Объясняю – я, дескать, наполовину тамошний, у меня там жена, и дети там же родились, живут круглый год. «Так я, говорит, в Боровске часто бываю – пригласи, заеду!» – «Конечно, милости просим, только дом у нас старый-престарый, со всеми удобствами во дворе…» – «Да мне эти удобства… Ладно, уговорил, не приеду. А плакат такой где купить можно?» – «Только там, в книжном магазине, и то, наверное, уже разобрали. Но ничего, я купил с запасом, один подарю вам…» Подарил. А через несколько лет уже у него в Ватутинках вспомнили. «Ну, как там боровские окна?» – «Плохо с окнами, говорю, меняют на европейские!» – «А наличники?» – «Делают новые, но такие – лучше б вообще не делали…» И делюсь своей идеей сделать другой плакат, точно такой же по композиции, но с новыми «безглазыми» окнами – контраст будет ошеломляющий. «И давно придумал?» – «Да уж с год назад, всё никак не соберусь…» – «Ну, значит, и не соберёшься!» – «Да я уж действительно решил упростить, зато контраст усилить – там было сто окон, а тут оставить всего двадцать пять, но больших». И Эдуард Николаевич, помолчав: – «А знаешь что – я тебе, пожалуй, ещё лучше идею подкину: оставь вообще ОДНО ОКНО, но о-о-очень большое – во будет контраст!..»