Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 17)
Эдуард Николаевич не привык проигрывать и никогда не сдавался, какой бы безвыигрышной ни была ситуация. Всегда шёл до конца – в войне с Михалковым и Алексиным, или в борьбе с ВААПом, или в сражениях с «Московским балабольцем» – так он называл газету «Московский комсомолец».
Толя Галилов, знавший Успенского с детства, рассказывал, что в драке Эдик вцеплялся в противника намертво, как бульдог. И оттащить его было невозможно.
В моей жизни он сыграл колоссальную роль, и не только в моей…
Прочитав мои первые стихи, настоял на том, чтобы книгу включили в издательский план.
Узнав, что я пишу только стихи, сказал: «Писателю важно жить литературным трудом. На стихи не проживешь. Пробуй писать прозу, пьесы, сценарии…» Так что моя первая прозаическая книга «Умная собачка Соня» в какой-то степени появилась тоже благодаря Э. Н.
В 1987-м году мне предложили должность в «Крокодиле», в отделе поэзии. В то время получить литературную работу, да ещё в цэковском журнале, было фантастической удачей. Но я сильно сомневался, идти или не идти: при всей манкости этого предложения что-то останавливало. Э. Н. всё расставил по местам: «Если пойдёшь в журнал, тебе некогда будет заниматься своим. Вместо того чтобы писать, будешь читать чужие рукописи… Пиши своё!» И я отказался.
Ну а главным жизненным и литературным уроком, который преподавал Успенский, было бесстрашие: если чувствуешь свою правоту, не отступай, спорь с издателями и редакторами, борись за каждую строчку, за каждое слово…
УМЕР УСПЕНСКИЙ (14 августа 2018)
Умер Успенский. Начал входить в компьютер. И вместо пароля стал набирать: «Умер Успенский»… Комп не открывается. Только потом спохватился, что набираю не то.
Уже в двенадцать ночи позвонил первый журналист. В семь сорок утра – второй. Я не знаю, как это происходит у журналистов и когда они спят. Не успел я проснуться, а второй журналист сообщил, что Московская мэрия уже обсуждает памятник…
Виктор Александрович Чижиков сказал, что Успенскому повезло с памятником. Потому что его будут окружать сказочные персонажи: Чебурашка, Гена, Матроскин, Шапокляк… Скульптору есть что делать!
Умер Успенский, с которым я был знаком 33 года. Но чувства скорби, как обычно бывает в таких случаях, нет. Может быть, потому что я знал о его болезни и давно внутренне был готов. Но не только поэтому. Успенский прожил большую яркую полноценную жизнь: после него остались дети, внуки, книги, фильмы. У него остались ученики и друзья. Читатели и зрители.
Умер Успенский. Большой писатель и великий человек. Он совершил переворот в детской литературе. По масштабу того, что он сделал для детской литературы, я могу сравнить его только с Чуковским и Маршаком. Он ввёл в сказку современность, чего до него не делал никто. Его крокодилы работают в современном зоопарке, а Чебурашка живёт в телефонной будке. Раньше, чтобы попасть в сказку, мальчику или девочке надо было непременно уснуть. Сказочный мир находился где-то в параллельной действительности, в мечте, во сне, в другом времени. Успенский отсёк все эти условности: в его книги вошли живые люди, современники. Где-то на доске почёта висит портрет Геннадия Гладкова. В Простоквашино приезжает поэт Юрий Энтин. Летает на портфеле секретарь Успенского Анатолий Юрьевич Галилов…
Эдуард Успенский – первый большой современный российский сказочник.
Он ввёл в литературный круг большое количество талантливых людей. Не занимая никаких должностей в Союзе писателей, создал семинар молодых писателей. И «пробил» первые книжки: Алеши Дмитриева, Тима Собакина, мои…
Говорят, Сергей Михалков много помогал писателям. Но Михалков был секретарем Союза писателей, Героем Труда. А Успенский, в общественно-политическом понимании, был никем, не имел никаких рычагов воздействия на систему, кроме писательского авторитета и бешеного темперамента. Писать открытые письма в ЦК и генералам КГБ – нужна была фантастическая смелость.
Думаю, Эдуард Николаевич при ином раскладе мог бы стать большим начальником в КГБ, внешней разведке. Мозг его был изобретателен. И для него существовало чёткое понятие: враг. Ему нравилось воевать. Ему это было необходимо. Когда Советская власть закончилась, он оказался боксёром, у которого отобрали грушу. Лет десять ушло на то, чтобы найти новых противников и снова драться. На этот раз – с Российским государством.
У Э. Н. было обострённое чувство социальной справедливости. Почему – одним можно, а другим – нельзя? Почему вы декларируете одно, а делаете другое?
Эдуарда Николаевича боялись: «Скандалист!» Но это были скандалы не личного характера. Не для себя. Или не только для себя. Я не знаю ни одного писателя, который бы столько сделал для других, особенно для молодых.
Успенский, если разбирать его литературными штампами, Хорь, а не Калиныч. Умный, толковый, рациональный – русский мужик. Не жадный, и не щедрый… экономный. Рачительный хозяин. Именно из-за этого и происходили его экономические стычки – со Шварцманом и другими.
В каком-то смысле мы были за Успенским, как за каменной стеной. И тень (или свет) его бешеного темперамента падала на нас, его учеников и друзей. Сколько раз я чувствовал это, когда назревали скандалы с издателями. Как правило из-за нежелания платить гонорар. До суда обычно не доходило. Потому что думали: «Это ученик Успенского. Лучше отдать деньги. Или будет большой скандал…»
Помогал он не только молодым. Помню, однажды позвонил мне Валентин Дмитриевич Берестов и пожаловался, что его обманули с договором и при этом нахамили. Интеллигентный Валентин Дмитриевич, сталкиваясь с хамством, терялся. Я посоветовал: «Позвоните Успенскому».
На следующий день Берестов позвонил мне и звонким, торжествующим голосом почти пропел: «Сработало! Мне позвонили, извинились, просили простить!»
От советского строя Э. Н. досталось иерархическое мышление. Как-то позвонил:
– Андрюха, разведка мне доложила, ты в одной тёплой компании сказал, что ты писатель номер один!
– Эдуард Николаевич, в моём лексиконе нет понятия номер один, номер два. Так что разведка ваша что-то напутала… И рассказал анекдот: Литературный институт призвали на сборы. Старшина выстроил будущих писателей:
– На первый-второй рассчитайсь!
– Первый!
– Первый!
– Первый…
Э. Н. сильно смеялся. В его окружении была принята нумерация. И все друг друга немного ревновали.
Эдик был непритязателен и даже безвкусен в одежде. Пиджаков не носил. Любил рубашки и жилетки со множеством карманов. Потому что функционально. Одевать его «для имиджа», как телеведущего, начала Лера Филина во времена «Гавани». Но к дорогим шмоткам он относился равнодушно.
Так же равнодушно относился к еде. Ел быстро, как бы желая поскорей избавиться от этого скучного процесса и заняться каким осмысленным делом. Обычный рацион: картошка, сало, сосиски, пельмени… Вкуса, казалось, он не замечал. И после того, как остался в Троицком доме один, взял поваром бывшего зятя, китайца Фана. Вообще-то, китайцы готовят вкусно. Но Фан был бездарным исключением. Стряпня его была на редкость невкусной. Эдик морщился, но ел.
Несмотря на практический ум и гениальность, Э. Н. в некоторых вещах был наивен и легко покупался на лесть. Поэтому вокруг него крутилось довольно большое количество хитрецов и проходимцев, восхищавшихся всем, что ни делал Успенский: «Вы правы, Эдуард Николаевич! Классно вы придумали! Гениально!»
Единственным человеком, который всегда говорил Э. Н. правду, был Толя Галилов.
В широком смысле Э. Н. был не образован (отчасти и в силу именно целенаправленности – он отлично знал, что ему нужно, а остальное отметал как лишнее, ненужное). Поэзию, литературу знал поверхностно (пролистал Хлебникова, Пастернака – это не моё, чужое, неинтересно), ровно настолько, насколько ему это было необходимо – разумный эгоизм таланта.
В Эдике было много детского, мальчишеского. Он любил технику, одним из первых среди наших писателей освоил компьютер. Много лет собирал машинки, только в отличие от трёхлетних детей, пишущие. Обязательно показывал свою коллекцию гостям.
Э. Н. мог сам отремонтировать машину или машинку, починить кран, разобрать и собрать инкубатор или газонокосилку.
Кажется, ему было уже около семидесяти, когда Э. Н. решил заняться дельтапланеризмом. Не то купил, не то взял в аренду параплан с моторчиком. И некоторое время летал, пока не грохнулся. К счастью, остался жив и ничего не сломал.
– Долетался, Карлсон хренов! – ехидно заметил Толя Галилов. – А я ему говорил…
Впрочем, Толя лучше всех знал: если Э.Н. чего решил, то отговаривать его бесполезно.
– Толян, не груби! – кричал из кабинета Успенский.
– Андрюха, пойдём я тебе кое-что покажу, я решил купить себе самолёт! Продают. Недорого. Всего двадцать тысяч.
Э. Н. привёл меня в какой-то полуангар, бывшую испытательную лабораторию МАИ, где модели самолётов испытывали на прочность в аэродинамической трубе. Но в девяностые годы лаборатория закрылась. И две ненужные металлические болванки стояли на полу.
– Давай, я куплю один, а ты – второй!
– Эдуард Николаевич, зачем он мне? И куда мне его девать?
– В квартире поставишь, для красоты…
Модели эти были из какого-то специального сплава и, несмотря на небольшой, около полуметра, размер, весили килограммов по пятьдесят. Мы понравившуюся Э. Н. модель еле оторвали от пола.