Родзянко, по его словам, на призыв Крымова ответил так: «Я никогда не пойду на переворот… Я присягал… Прошу вас в моем доме об этом не говорить. Если армия может добиться отречения – пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждениями, но не насилием»[158]. Весьма вероятно, что Родзянко при этом помнил не только о присяге, но и о судьбе Государственной Думы первого и второго созывов. Тогда после всех громких слов никто реально не встал на защиту Думы, дважды разогнанной царем.
Итак, версии о заговорах либералов или масонов как причины февральских событий следует отбросить. Революция началась не по их инициативе.
Начало революции: рабочее движение и восстание солдат. Как часто бывает, долго ожидаемое событие застает всех врасплох в момент, когда оно совершилось. Февральские события начались 23-го числа (в Международный женский день 8 марта по новому стилю) в форме стихийных выступлений рабочих Выборгского района столицы. На этот день питерские социал-демократы планировали проведение на предприятиях митингов в обеденный перерыв, не ставя задачи перевести их в массовое движение. Напротив, даже самая радикальная большевистская организация накануне приняла решение о недопустимости преждевременных выступлений[159]. Большевики не считали Международный женский день датой, которая могла положить начало массовому движению. Об этом знала и полиция, которая имела осведомителей во всех партийных организациях. Однако в этот день на Выборгской стороне с утра возникли стихийные бунты женщин, возмущенных нехваткой ржаного хлеба в лавках. Протест, возникший на фоне многодневных продовольственных трудностей, был подхвачен рабочими и вылился в поход на Невский проспект. К 17 часам там находилось около 20 тыс. демонстрантов, которые были вытеснены полицией и вернулись в рабочие районы. Таким образом, события начались как «хлебный бунт».
О такой опасности охранка докладывала заранее: «С каждым днем продовольственный вопрос становится острее… если население еще не устраивает „голодные бунты“, то это еще не означает, что оно их не устроит в самом ближайшем будущем: озлобление растет, и конца его росту не видать»[160]. Почему не прислушались к такому предупреждению? Приведем бесхитростное свидетельство петроградского градоначальника А. П. Балка: «Голода не было. Достать можно было все, а к хвостам привыкли»[161].
Столкнувшись со стихийным выступлением рабочих, организационные структуры левых партий (большевики, меньшевики, межрайонцы, эсеры) решили их поддержать. Уже вечером 23 февраля руководители большевиков, имевших самую широкую сеть низовых ячеек на фабриках и заводах, приняли решение утром вывести возможно большее число рабочих на демонстрации в центр города у Казанского собора.
Утром 24 февраля рабочие многих заводов после кратких митингов вышли на улицы под лозунгами «Долой войну!», «Долой самодержавие!», которые явно потеснили лозунг «Хлеба!», преобладавший в первый день. Днем бастовало уже около 200 тыс., более половины от общего числа рабочих столицы. На Знаменской площади состоялся многотысячный митинг, который казаки разгонять отказались, поскольку он носил мирный характер, и ни одна из партий не призывала к оружию и восстанию.
Массовый и мирный характер событий 24 февраля воодушевил рабочих, и на следующий день, в субботу 25 февраля, стачки охватили практически все заводы. Демонстрации приобрели еще больший размах и привели к стычкам с полицией. По данным градоначальника Балка, было убито 4 и ранено 12 чел.[162] В этот день большевики выпустили листок, в котором звали всех рабочих к борьбе, подчеркивая, что «отдельное выступление может разрастись во всероссийскую революцию, которая даст толчок к революции в других странах». Листок содержал традиционные лозунги большевиков: «Долой царскую монархию! Да здравствует демократическая республика! Да здравствует восьмичасовой рабочий день! Вся помещичья земля народу! Да здравствует Всероссийская всеобщая стачка! Долой войну!»[163].
Проведенные полицией аресты членов руководящих органов, в частности ряда членов Петербургского комитета партии большевиков, привели к тому, что рядовые социал-демократы (около 2–3 тыс.) часто действовали по своей инициативе и на своих фабриках и заводах, не имея возможности реально координировать действия в общегородском масштабе[164].
Тем не менее таких действий было достаточно для того, чтобы обеспечить массовый характер движения и придать ему ярко выраженный политический характер.
26 февраля – воскресенье, нерабочий день, и можно было ожидать продолжения митингов и демонстраций. Власти надеялись, что трех дней хватит для того, чтобы рабочие выпустили накопившийся гнев, и дальше они успокоятся, поскольку были приняты меры для того, чтобы покончить с нехваткой хлеба. Однако ситуация развивалась по другому сценарию. Накануне находившийся в Ставке в Могилеве Николай II, получив сведения о событиях в столице, отправил генералу С. С. Хабалову, командующему Петроградским военным округом, телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией»[165]. Днем солдаты вели стрельбу по демонстрантам на Знаменской площади, у Казанского собора и в районе Литейного. По сведениям, поступившим к градоначальнику, было убито 50 человек и около 100 ранено[166]. Воскресный день 26 февраля – второе издание «Кровавого воскресенья»: вновь по приказу царя был проведен расстрел мирных демонстраций, и вновь расстрел стал началом революции. Если бы не было расстрела, февральские митинги в столице могли закончиться мирно, как они закончились в годовщину 9 января.
Пролитая кровь изменила ситуацию. Вечером в казармах те, кто стрелял в народ, клянутся больше не стрелять. На следующее утро 27 февраля солдаты учебной команды Волынского полка, которые тяжело переживали свою стрельбу по демонстрантам на Знаменской площади, отказались подчиняться офицерам, убили одного из них и вышли на улицу с оружием, привлекая на свою сторону солдат других частей. В военное время это был акт, который отрезал солдатам путь назад. Восстание солдат превратило мирные демонстрации рабочих в вооруженную борьбу за свержение прежней власти – в революцию. Восставшие солдаты и рабочие захватили тюрьму «Кресты», где находилась большая группа политических заключенных. Этот акт стал своего рода штурмом Бастилии и подтвердил наступательный характер действий восставших. В течение дня были захвачены Арсенал, Главпочтамт, телеграф, вокзалы, мосты и другие важные пункты столицы. В 20 часов 27 февраля генерал Хабалов сообщил царю: «исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог. Большинство частей одни за другими изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятежников. <…> Оставшиеся верными долгу весь день боролись против мятежников, понеся большие потери. К вечеру мятежники овладели большей частью столицы»[167].
Так закончился день 27 февраля – первый день Русской революции. Подводя итоги рассмотренным событиям, отметим, что в своей начальной фазе они носили стихийный и мирный характер. Социал-демократы (большевики, меньшевики, межрайонцы) примкнули к стихийному движению и способствовали его развитию. Однако в силу своей организационной слабости левые партии определяющего влияния на ход событий 23–27 февраля не оказывали. Еще меньшим было их влияние на солдат. Солдатский бунт был стихийной реакцией на пролитую кровь мирных демонстрантов. В то же время быстрая политизация стихийного «хлебного бунта» стала результатом многолетней политической работы всех левых партий и опыта революции 1905 года, который превратил рабочих Петрограда в противников самодержавия.
Дума в дни революции. В воскресенье 26 февраля на фоне стрельбы по демонстрантам председатель Думы М. В. Родзянко днем направил царю первую телеграмму: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано… Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя»[168]. Вечером он отправил царю более пространную телеграмму с той же просьбой. Телеграммы аналогичного содержания М. В. Родзянко послал начальнику Штаба верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву и главнокомандующим фронтами генералам А. А. Брусилову, Н. В. Рузскому и А. Е. Эверту, призвав военачальников поддержать его просьбу перед царем[169].
Сторонники версии о заговоре видят в этих действиях свидетельства сговора М. В. Родзянко с генералами и измены царю. Однако действия Родзянко были законны и открыты: не посягая на прерогативы царя, он в очередной раз просил изменить состав правительства, чтобы остановить революцию. Если бы Николай II прислушался к этой просьбе, события могли принять иной оборот. Но царь не прислушался. Поздно вечером 26-го премьер Н. Д. Голицын по телефону сообщил М. В. Родзянко указ «о перерыве занятий Государственной думы с 26 февраля» с тем, чтобы Дума не смогла собраться уже на следующий день. Мотивы Голицына остаются предметом споров. Нет свидетельств, что он сделал это по указанию царя, хотя трудно предположить, что он мог принять такое решение без одобрения сверху. Однако ясно, что после стрельбы в народ нельзя было дать Думе возможность публично обсуждать это событие. С другой стороны, войска 26-го числа выполнили свой долг: «действовали ревностно», как было доложено царю. Кровь отрезала путь к компромиссам. Казалось, что наступила фаза силового подавления «беспорядков». И 26-го вечером никто не мог сказать, что будет утром.
