Коллектив авторов – Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве (страница 22)
– Да! Не оказался я тем Базаровым, что лягушек резал[665].
– Так женись на Зимачихе, у тебя хоть теща колдунья будет. Помнишь, она то в кошку, то в козу превращается[666]. Младенца родишь, глядишь, и орехи понадобятся.
– Да я все равно их потеряю между Москвой и Петушками.
– Но ведь зато купишь, – отвечаю. – А это зачтется. А с младенцем будем в дурачки играть[667] и песенки сочинять, а в это время Кузьминична[668] будет тухлые огурцы на закуску таскать, на ее языке это называется «шик, блеск, имре, легант»[669].
Где же это я прервал свои опусы? Ну конечно, на кабельных работах.
Помнишь, как с вертолета на нас прямо в степи налетели главный инженер с главным экономистом управления: в партию нас принимать и в Иран к курдам кабель тянуть[670]. Ну, согласились за пять ящиков пива. Пилоты быстро в Саратов слетали – всего-то 500 км. А когда узнали в КГБ – наши командиры волосы на заднице вырвали. Бригада-то у нас состояла из трех рецидивистов, которые оттянули по 25, и я с Ерофейчиком[671]. Правда, был у нас такой Хеладзе – и тот отказался ехать, мне по секрету рассказали[672]. Так и кобелились, пока весь кабель не сгнил[673].
Потом нас загнали в Брянскую обл<асть>[674]. Самогон там 1 р. 50 к., да и леса хорошие[675] – литров сто возьмем.
– А может, здесь партизаны? – спрашивает меня Ерофейчик.
– Да наводил я справки: был один залетный – у моей хозяйки хромую кобылу украл. А она пожаловалась ихнему бургомистру, и ей дали здорового немецкого битюга.
– Ври, да не завирайся, – говорит Ерофейчик.
– Клянусь пожелтевшими окороками, которые хранятся у нее в погребке в ящике.
– Да откуда ты это знаешь?
– Так сам же ел и похваливал под картошку и огурчики.
– Сукин сын ты, Тихонов! Поедешь на трассу и будешь делать из сосны вино, а я останусь симметрировать кабель[676] – Сталин за это нам премию даст.
Тут я замечу читателю, <что> начальнику нашего участка почему-то дали кличку Сталин. А он, как ни странно, даже улыбнулся, когда какой-то пьяный спайщик хотел его оскорбить.
И конечно, тут начался если не Содом, то Гоморра – это точно. Когда приехал Сталин, танкетка[677] была где-то в овраге, а симметрик[678] Веня заперся в избе у хозяйки. Только кучка практикантов-ремесленни<ко>в окружила его и требовала зарплаты за то, что они рубили лес. Конечно, нас расформировали, и мы некоторое время работали на разных участках[679].
В это время я работал в Подмосковье и жил в поселке Мелихово под Орехово-Зуевом[680]. И вот в одно прекрасное время ко мне подъезжают Ерофеев с Валентиной Зимаковой. А моя Маша ну ни в какую не дает на пару бутылок[681]. Пришлось идти на компромисс: мы – обе пары – подаем заявления в ЗАГС на женитьбу. Благо председатель сельсовета – подруга Маши. Ну тут – пир горой, а наутро ехидная секретарша отказала в регистрации: «Подождите недельку, пока окрепнут чувства». Ну, с горя раздавили пару пузырей, Ерофейчик удрал в Лобню, а я в Щелково. Ерофеев все-таки женился на своей Зимаковой, ну а мне не вышла судьба. Женитьба на Зимаковой была весьма примечательна.
Как-то я приезжаю в Мышлино. Сидит грустный Ерофейчик. Я, конечно, сходу:
– Есть идея! – говорю[682].
– Идея-то идеей, вот перед твоим приходом приходил один пиздюк и предложил мне два ящика водки за Зимачиху.
– Дурак ты, – говорю, – Ерофейчик. Подсунул бы ему Кузьми<ни>чну, и сейчас мы с тобой и революцию учинили <бы>, благо идей много. Как звать-то твоего покупателя?
– Да Жора, – говорит.
– Вот и сказал бы ему: «Жора, подержи мой макинтош[683], а я пойду пописаю».
– Твоя правда, Вадимчик, только я уже сказал ей: «При первой возможности – прощай»[684].
Ну, какие в Мышлине мы устраивали революции – это уже описано в «Москв<е> – Петушк<ах>», только стоит добавить, что все разрушения, которые мы нанесли, – это разломали печку-времянку в избе у Кузьминичны, и то только из‐за того, что Авдяша был слишком высок и задел лбом вытяжную трубу[685].
<Вот и совершилось – моего Ерофейчика закадрила Галина Носова, впоследствии Ерофеева. Она меня совершенно возненавидела[686]>[687].
Письмо Венедикта Ерофеева венгерской переводчице Эржебет Вари[688] уникально тем, что представляет собой, кажется, единственный относительно обширный авторский комментарий к «Москве – Петушкам» (поэма в переводе Вари вышла уже после смерти Ерофеева, в 1994 году[689], и с тех пор не раз переиздавалась).
Особенность же бытования текста этого письма Ерофеева состоит в том, что, по-видимому, оно существует в двух немного отличающихся вариантах: в отправленном адресату и во втором, который писатель сохранил для личного архива. В настоящем издании мы печатаем письмо по рукописному варианту, отправленному Эржебет Вари, отсканированную копию которого нам любезно предоставили ее родственники.
Мы предполагаем, что именно к копии (или черновику) письма, оставшейся в Москве[690], восходит его первая публикация, которую осуществил Валерий Берлин в «Летописи жизни и творчества Венедикта Ерофеева» в 2005 году[691]. Такой вывод нам позволяет сделать сравнение этого текста с рукописью письма, полученного Вари: кроме небольших разночтений, которые могут объясняться (и по большей части, очевидно, объясняются) ошибками расшифровщика, существует одно, указывающее на существование разных редакций.
У В. Берлина: «…„Прекрасная Дама“, т. е. девка прескверная, Любовь Менделеева, наконец, решила обручиться с поэтом»[692]. В письме, полученном Э. Вари: «…„Прекрасная Дама“, т. е. дочь Менделеева, дала, наконец, согласие обручиться с поэтом».
По всей видимости, Ерофеев решил не озадачивать венгерскую переводчицу подобной игривостью стиля, сохранив его для русскоязычного читателя (возможно, письмо предполагалось впоследствии напечатать). Отметим и то, что в отправленном адресату варианте Л. Менделеева упомянута как дочь известного за пределами России отца, – объясняется это, конечно, «экспортным» характером письма.
Кроме письма Ерофеева, мы публикуем черновик или копию исходного письма Э. Вари, который хранится в ее личном архиве, а также письмо Александра Л., московского родственника Эржебет, разъяснявшего ей некоторые советские реалии.
9 февраля 1989 г.
Уважаемый Господин Ерофеев!
Простите, пожалуйсто, если я Вас беспокою своим письмом, ведь мы с Вами лично не знакомы, но дело в том – и потом я взялась написать Вам, – что я работаю над венгерским переводом Вашей повести «Москва – Петушки». В ходе перевода я сталкивалась <c> некоторыми проблемами, и в их разъяснении мне хотелось бы попросить Вашу помощь.
Впервые разрешите представиться Вам: мне 31 год, мать моя из России, отец был венгром (его уже давно нет в живых). Родилась я и живу в Будапеште, в 1980-ом году окончила фил. фак. будапештского университета, на венгеро-русском отделении. С тех пор я преподавала в гимназии литературу и русский язык, кроме этого я написала диссертацию об Андрее Платонове за эти годы, а в прошлом году закончила перевод его произведения «Ювенильное море», оно должно выйти в свет вместе с «Котлованом» на венгерском языке в этом году. (Также переводят «Чевенгур» – это повесть Платонова стоит в центре анализа в моей диссертации, и конечно, мне хотелось бы перевести именно это произв., но получилось по другому – ничего не поделаешь…)
В декабре прошлого года родилась моя дочь – Анна-Софья, так что теперь я дома, ухаживаю за ребенком и когда остается время – работаю над переводом повести «Москва – Петушки» (Анна-Соня мой второй ребенок, моему сыну уже 9 лет – его зовут Валентин. Мой муж, социолог, преподает в будапештском университете).
Вашу повесть впервые я читала 4 года тому назад, я получила в подарок из Парижа, в изд. «ИМКА-ПРЕСС». Ваша книга меня поразила, уникальностью изображения, мировоззрения, языка, – никогда раньше я не читала на русском языке текст, написанный таким интеллектуализмом, смешанным особым юмором такого типа, иронией и правдивостью о быте. Да, и Ваша фантастика, фантазия – уникальны!
Осенью прошлого года я прочитала в «Московских Новостях» статью Б. Ахмадулины про Вас[694], в которой она сообщила о том, что в начале нынешнего года на Вашей родине должны опубликовать Вашу повесть. (Интересно, вышла-ли действительно она в свет, и в аутентичной форме или нет?) С ста<т>ьей поэтисы я предложила Вашу повесть на перевод в издательстве иностранной литературы «Европа» – приняли, и с конца октября я начала работать над текстом. И так у меня накопилось несколько проблем, и я решила написать Вам. (Ваш адрес я узнала с помощью Сергея Бочарова[695] – с ним я лично знакома). (Не знаю в будапештской редакции примут ли парижский вариант текста – об этом я Вам обьязательно сообщу).
Переводить Ваш текст на венгерский язык довольно трудно. В разъяснении некоторых выражений и названий спиртных я получила помощь от моего московского двоюродного брата[696]. Остались у меня проблемы в первую очередь «филологические», и некоторые и другого рода. Разрешите приступить к их перечислению: (чувством ужасного стыда, ведь я сама «филолог» – простите):
– Изменить-ли название повести? – В Венгрии мало кто знает городок Петушки. Если изменить, что Вы предлагаете? Есть ли реминисценция в названии и в форме путешествия книги Радищева?