Коллектив авторов – Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве (страница 21)
Убедиться в том, что человеком Тихонов был «совсем не простым», можно, посмотрев его телевизионное интервью Ольге Кучкиной[592] или, например, обратившись к воспоминаниям Игоря Авдиева, свидетельствовавшего, что «Тихонов сочинял стихи на японские размеры»[593] в рамках принятых в кругу Ерофеева литературных игр.
Надо отметить, что Ерофеевым и Седаковой круг знакомств Вадима Тихонова с видными представителями советской андеграундной культуры не ограничивался. Поэт Аркадий Агапкин, в частности, вспоминал, как ерофеевский «первенец» трудоустроил поэта Леонида Губанова, фиктивно вписав его в состав возглавляемой Тихоновым бригады, в обязанности которой входила пропитка противопожарной смесью чердаков и подвалов ветхих сооружений[594]. Однако более важные последствия для русской литературы принесло другое трудоустройство, осуществленное при прямом посредничестве Тихонова. Благородно предоставив выгнанному из общежития Владимирского пединститута Венедикту Ерофееву для проживания свою квартиру, Тихонов затем устроил будущего автора «Москвы – Петушков» на кабельные работы[595], где и трудился с ним бок о бок много лет. Связь этих событий с ерофеевской поэмой объяснять читателю, конечно, не требуется.
Отдельно скажем о включенном нами в приложение наброске «мемуаров» Вадима Тихонова, о которых он упоминает в письме Ерофееву[596]. Впервые большой фрагмент этого текста был опубликован Евгением Шталем[597], здесь же мы полностью приводим один из пяти сохранившихся и текстуально близких между собой вариантов беллетризованных тихоновских воспоминаний, отмечая наиболее интересные разночтения с другими версиями[598]. Такая публикация стала возможной благодаря Марии Тихоновой, сохранившей воспоминания отца, и Роме Либерову, нынешнему владельцу этих рукописей Вадима Тихонова.
Ерофейчик
Это, кажется, первое мое письмо к тебе. Я живу хорошо, чего и тебе желаю!!! Окунулся в «перейстройку»[599], проталкиваю своего кандидата на пост председателя сельсовета[600] и депутата района[601], но самое забавное, что я устроился санитаром в психушку[602], а главврач метит тоже в депутаты и также р<ай>она[603]. В общем, выперли меня к хуям собачьим из санитаров, как не справившегося со своими обязанностями[604] и придурка[605], даже ходят кое-какие слухи, что они хотят меня прихлопнуть туда, где я работал[606]. Это конечно смешно, но? Слишком серьезные люди мне это говорили, а для этого основание есть, все-таки собрал охуенное количество подписей и организовывал собрание избирателей. Так что, Ерофейчик, если что, тебе позвонят, откровенно говоря, мне туда неохота, хоть и рядом с домом, да и огород пропадет, чем детей кормить буду[607].
P. S. Прочитал Архипелаг, Шаламова, Марченко и прихуел, как это мы не сыграли туда же, что нас оберегло? Тем не менее все-таки обосрался. Писанина моя застопорилась, боюсь, не получится, много надо переделать, а ты сам знаешь, когда желанье есть – не стои́т, а когда стои́т – желанья нет, но постараюсь[608].
Как гласит всякая красивая легенда, Веня Ерофеев появился на свет под звуки какого-то романса пьяненького папаши[610].
До меня эта легенда дошла лишь <в> 1961 г., когда границу Владимирской обл<асти> пересек высокий и стройный молодой человек в сером задрипанном пиджачке, в парусиновых тапочках на босу ногу, но зато в ослепительно белой рубашке[611]. За ним бежала кучка ребятишек и кричала[612]:
– Эй ты, герой – портки с дырой, опять тебя выперли из Орехово-Зуевского пединститута за аморалку и пьянку![613]
Молодой человек грустно им улыбнулся и произнес:
– Да! Нет пророка в своем отечестве[614].
– А сюда ты зачем идешь?
– Да вот хочу у Вади Тихонова попросить политического убежища, говорят, что он где-то здесь живет[615].
Ребятишки радостно загалдели:
– Конечно, конечно! Его здесь каждый дурак знает[616]. А ты обратись к Боре Сорокину, что <учится> в местном пединституте[617], он тебя и отведет за бутылку бормотухи, – вместе и выпьете[618].
Прибегае<т> ко мне Боря и кричит с порога:
– Тихонов, я тебе такого колосса веду, у нас таких не бывало.
– Ну, – говорю, – беги тогда за бутылками. На ноги будем смотреть![619]
И вот приходят ко мне Боря с Веней:
– Ну как, Тихонов, дела?
– Да как, – говорю, – дела. Как у картошки – если не съедят, то посадят[620]. Следовательно «Ин вино веритас, эрго бибамус»[621].
– Дурак ты, Тихонов, – говорит Ерофеев[622], – дуй свой эрго бибамус, а я пойду учиться в местный педвуз. Там Засьма-декан мне предложила вместе с ней <научную> работу написать и повышенную стипендию дать[623].
– Ты сам дурак, – отвечаю. – Там у нее всех цветов девок напихано, хочешь черную, а хочешь зеленую, а можно и флёр д’оранж подобрать[624]. Давай я отведу тебя к Ивашкиной под кличкой Зеленая[625], возьмем пару четвертинок. Можно с ней и выпить, и обвенчаться в Дмитриевском соборе[626]. Правда, могут комсомольцы поколотить и повышенную стипендию отобрать[627].
– Может, ты и прав, Вадя, – говорит мне Ерофейчик. – А вот Боря…
– Ну, Боре Сорокину мы Седачиху отдадим, все равно она стихи пишет, а нахрен нам стихи, когда у нас идеи есть[628].
– Это оно конечно, – говорит Ерофейчик. – У меня Библию по листочкам <студенты>[629] растащили, теперь их КГБ ищет[630], а мне дали 36 ч<асов> на выезд[631].
– А ты не грусти, Ерофейчик, это за чужие идеи сажают, а за наши нас никто не тронет, потому что их никто не знает. Меня тоже в КГБ таскали, спрашивали про Борю Сорокина[632]. Ну я и сказал, что он скрывается у Владика Цедринского[633] <на чердаке> на Сахалине, они и отстали. Правда, Владик потом возмущался, что у него не только чердака, да и дома-то нет, и о Сахалине он ничего не слышал. Ну, Ерофейчик, у тебя хоть на какую-нибудь маленькую идею наскребется?[634]
– Да, 1 р. 50 коп. найдется[635].
– Ну вот и не грусти. Это<го> тебе хватит на все политические убежища в мире.
– Может, ты и прав, Тихонов, но надо здесь, наверно, иметь призму[636].
– Да за бутылку «Солнцедара» мы что хочешь достанем. Уж больно ты нерешительный!
– Ты это, Вадимчик, брось. Мне, когда я работал в котельной[637], предлагали пистолет ребятишки из Коврова[638]. И еще, – я тогда в Павлово-Посаде у Владика Сафронова жил[639], – какие-то ребята принесли трехлитровую банку какого-то спирта, и никто не решался первым принять дозу. Так вот я первый и выпил. Через десять минут в мою честь все пели здравицу[640].
– Да я понимаю, спирт – это, конечно, подвиг, только такие подвиги и надо совершать[641]. Но пистолет-то зачем тебе, когда магазин рядом? А если тебя бы лишили магазина рядом, вспомнил бы про этот пистолет?[642]
И тут мы пришли к единому мнению, что пистолет нам нахрен не нужен, а приобретем бинокль.
– В него сразу видно, Авдяшка[643] в очереди стоит за вином или так, дуром прет, и что несет – красное или белое.
– Авдяшка дурак, что ли? Конечно, красное и белое.
– Вот и посмотрим – на то он и бинокль[644].
– А ты знаешь, Ерофейчик, у меня эти цвета кое-какие ассоциации вызывают.
– Ты, наверное, имеешь в виду Стендаля.
– Да нет, Ерофейчик. Стендаля каждый ребенок знает[645]. Конечно, вспомнил! Ты притащил в Орехово-Зуево черную Зимачиху к красной Руновой[646] и каждой из них лапшу на уши вешал. «Раз уж приехал к Руновой, должен же я пойти к ней в ее келью и засвидетельствовать свое почтение». Ну а <Зимаковой>[647] – с точностью наоборот. Ну <и> схлопотал от Руновой из ружья, хорошо, что патрон заклинило[648]. Я ее еще пожурил за это: «Зачем же в гениев стрелять, когда соперница рядом»[649].
Поехали лучше в Коломенский педвуз, там магазины с девяти открываются, может, поучишься немного[650]. И то – какой из тебя советский учитель? Если только как из Авдяшки монах, а из моего хрена – тяж[651]. И вообще в мире есть и другие ценности, например кабельные работы. Там можно хотя бы младенцам на орехи заработать, а из леса – вино делать[652]. Помнишь, Христос из воды вино делал, а чем мы хуже? Да у нас другого и выбора нет. Помнишь, ты меня спрашивал, что сначала было – слово или дело?[653] Так я тебе отвечу: конечно, дело. Ну о чем болтать, пока дело не сделано? А следующим, конечно, было вино, и, конечно, следующая была баба[654]. Дурак был Ходасевич, когда писал:
– Дурак ты, Тихонов! Где это ты все вычитал?
– Да были кое-какие скрижали[656]. А вообще пора прекращать богословские разговоры: Авдяшка из магазина идет, а им с Сорокиным на службу к 12-ти[657]. Правда, опиум тут и там, только здесь покрепче.
– Конечно, Вадимчик, но они могут перепутать «азм есть» на «есть азм»[658].
– Да кто это заметит?
– Авдяшка не путает, потому что почти никогда туда не добирается[659].
– Ну что же, выпьем и жениться, жениться и еще раз жениться[660]. Тебя вроде из‐за твоей комсомольской богини Руновой из Орехова выперли[661] и ты с горя пошел в милицию диспетчером работать[662]. Куда, кстати, тебе на тебя сигналы поступали, что ты к Руновой в общагу ломишься. Ты ведь к ней домой свататься ездил, и пока с будущей тещей ля-ля разводил[663], она на мотоцикле чуть башку себе не оторвала[664].