Коллектив авторов – Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве (страница 24)
Простите за длинноту письма. Мой телефон 454-77-70. Привет всему Вашему семейству. Целую Аньку-Соньку. Желаю Вам удач на всех путях Ваших.
P. S. Позавчера я отправил в Болгарию, по просьбе их издательства свою краткую – на одну вот такую страницу – биографию[718]. Если Вам понадобится что-нибудь подобное – напишите. Короче, пишите, звоните и не забывайте. Всегда к Вашим услугам.
Здравствуйте, дорогие Эржичка, Иванушка и Балентик!
‹…› Первое, что я хочу – это ответить на твои вопросы по поводу книги. Остальное потом!
Итак начнем:
1. Старка → старорусская водка 40° с изображением стрельца на этикетке[720].
2. Охотничья (настойка), Зверобой (настойка) → водки ÷ 40° настоянные на травах[721].
трава называется «Зверобой» и обладает лечебными свойствами.
3. «Альб-де-дессерт» → молдавское белое сухое вино[722].
4. Бархатное пиво → сорт пива (темного цвета).
5. Кориандровая настойка → настойка ÷40° на кориандре (это пряность как гвоздика, перец и т. д.).
6. «Вербена», «Лесная вода», «Тройной» – это одеколоны или туалетная вода[723], которую пьют пьяницы (это самые дешевые сорта одеколона, стоят примерно от 90 коп. → 1 р. и в Сов<етском> Союзе являются большим дефицитом, т. к. их пьют очень много народу.).
7. Изваять – это значит сделать скульптуру. Это слово идет от слова «ваятель», что значит скульптор.
8. Почему народам древности? → Я думаю, что единственное объяснение этому то, что древние люди веками становились настоящими людьми, т. е. отказывались от животных привычек, проходя трудный путь от обезьяны до человека, а этот пьяница прошел обратный путь человек → животное за несколько глотков водки или вина. Это в назидание древним → каким им не надо быть.
9. Играть в сику → это азартная карточная игра на деньги.
10. Потрох → Эржи! Я такого русского слова не знаю, но если я встретил бы его в тексте, то может быть по смыслу догадался, что оно означает.
11. «Корчи» и «судороги» → «корчи» – от слова «корчиться» – это примерно когда болит живот и тебя «ломает», тебе хочется сжаться, согнуться и т. д. А «судороги» – это когда по телу внезапно проходит , человек непроизвольно дергается и трясется, пока эта дрожь не проходит.
12. Ёрш → это название смеси водки с пивом. В кружку 0,5 л наливается на дно 200 г. водки, а сверху наливается пиво. Количество водки и пива выбирается на усмотрение пьющего.
13. Шелестенье → Я понимаю, что во время выпивки стали собирать деньги еще раз выпить (добавить) и шелестели денежными купюрами. – значит издавать бумагой звук → синоним – шуршать (проведи листом бумаги по листу бумаги, и ты услышишь ).
Эржи! Насчет и «клятвы на Воробьёвых горах» я не в курсе, но постараюсь узнать, может кто знает. Тогда я тебе напишу! Вот пока все ответы на твои вопросы. Если возникнут еще, не стесняйся, пиши мне, я со своей стороны помогу, как сумею!
‹…›
Крепко Целую Вас Всех
Всегда Ваш Саша Л.
14. 12. <19>88
‹…›
P. S. S. Дорогая Эржичка! Саша не велит мне читать написанное письмо, но твое обращение о помощи показал мне[724].
Могу только добавить следующее:
1. потроха (с потрохами) – единств<енного> числа нет, переводится «как бы все целиком и полностью» (потроха – это внутренности – желудок, печень, легкие).
2. «Клятва на Воробьевых горах» – это упоминание клятвы Огарева и Герцена на Воробьевых горах (Ленинские горы, где университет) бороться против зла, насаждать добро. Есть об этом – написано в «Былое и думы» Герцена.
Странник, играющий под сурдинку[725]
(О Венедикте[726] Ерофееве)
Венедикт Ерофеев родился в 1938 году. После окончания средней школы в разное время учился в МГУ и Владимирском пединституте на филологических факультетах. Обладая глубоким умом, феноменальной памятью, все годы студенчества В. Ерофеев набирался премудрости, чтобы некогда, может быть, неожиданно для самого себя, начать приносить полновесные литературные плоды. Много читал, конспектировал, составил две рукописные антологии русской поэзии конца XIX – начала XX века. Тогда же возник глубокий интерес к истории Руси, к проблемам древнерусской литературы и постоянная страсть ко всему, связанному с античностью и ранним христианством. Венедикт самостоятельно изучил латынь в такой степени, что мог читать классиков при помощи маленького словарика Соболевского. На эту же пору падает его увлечение музыкой. Три тома истории русской музыки были неразлучны с ним при всех его скитаниях и переездах.
Учеба в институтах перемежалась с работой на самых разных предприятиях[727]. Приемщик стеклотары на Смоленской площади в Москве, истопник в городе Славянске на Украине, сторож магазина в Орехово-Зуеве, дорожный рабочий во Владимире, последние восемь лет – монтажник небольших[728] линий связи в Могилевской, Орловской, Брянской, Витебской, Тамбовской и прочих областях. Отличаясь незаурядной физической силой и моральным здоровьем, он без ущерба для своей личности опускался в те годы на дно, всплывал на поверхность, пил за семерых, не утрачивая при этом ясного аналитического ума и благородства души.
На становление его литературной манеры огромное влияние оказали (как и на все поколение, к которому В. Ерофеев принадлежит), Ибсен, Гамсун, французские символисты. Но первочтением всегда оставались Библия и русские поэты. И конечно же – Достоевский в[729] море литературы, связанной с ним. При всей безалаберности быта, небезнаказанном игнорировании иерархической стороны жизни, В. Ерофееву посчастливилось знать многих интересных людей.
Несмотря на легкую ранимость, душевную незащищенность, «нервы навыпуск», как он говорит о себе, в его сознании преобладает рационалистическая сторона – отсюда склонность Ерофеева к пародированию вся и всех: от великих событий прошлого до частных случаев современного быта. Но видеть смешное, уметь находить его в самых мрачных и, казалось бы, самых значительных сторонах повседневности для Ерофеева не самоцель – это одна из возможностей преодолеть трагический разлад с собой, с миром, временем.
Годы бесприютной жизни не прошли даром. Эпидемия алкоголизма, захватившая современную Россию, не пощадила и этого человека – занесла над ним свою смертную длань[730].
Первым крупным произведением В. Ерофеева были «Заметки психопата» (1956–1957 годы), написанные для узкого круга приятелей и до такой степени лишенные привычного «литературного такта» и ординарности, что ни о какой публикации их не могло быть и речи…
Последовавшая затем повесть о быте студентов Орехово-Зуевского пединститута вобрала на свои страницы всю пьянь этого текстильно-промышленного городка (1961 год).
Придавая повествованию форму евангельской притчи, В. Ерофеев тем самым показывал трагическую ценность даже такой, погрязшей в клопах и блевотине бытовщины.
В 60‐х годах бестселлером владимирского студенчества стала «Благая весть» В. Ерофеева, попытка забористым и трагическим слогом написать «Коран» русского экзистенциализма – попытка, заранее обреченная на неуспех.
Книга, принесшая известность В. Ерофееву, – «Москва – Петушки». Появление ее весьма симптоматично. Официальная литература, зашедшая в тупик дурной серьезности, не касается многих «запретных» тем, хотя таковыми их никто и не объявлял[731]. Раскованность манеры, присущая «Москве – Петушкам», объясняется еще и тем, что Ерофеев никогда не ставил перед собой задачи печататься официально. Ту же «Москву – Петушки» он написал для своих друзей, «для внутреннего употребления». Но неожиданно книга «пришлась ко двору», о Ерофееве заговорили.
Лирический герой Ерофеева – трансформация извечного образа русской литературы – «лишнего человека». Герой тем более интересен, что в «лишних людях» всегда своеобразно преломлялось общественное самосознание России. Но если «лишние люди» XIX века от Онегина до Обломова были или помещиками, или служилыми людьми (офицер Печорин), то современный «лишний человек» в той или иной форме выплеснут за борт социальных категорий, не утратив при этом зависимости от них.
Некоторая «экстравагантность» слога В. Ерофеева не нуждается ни в защите, ни в порицаниях, хотя может покоробить малоподготовленного читателя. Надо полагать, ровность стиля и академическую уравновешенность автор расценивает как ненужное чистоплюйство в мире, где без того все неровно, нечисто, неакадемично и неуравновешенно. Тем более если речь заходит о вещах, о которых нельзя говорить без запальчивости и без пристрастия, переходящего иногда меру цензурно-дозволенного.
Предлагаемое вниманию читателя одно из новых сочинений В. Ерофеева определяет собой качественный сдвиг в сознании автора. Если в «Москве – Петушках» волны отчаяния захлестывали как прошлое, так и будущее, – ничего святого, если тону, – то в этой вещи появляется хоть слабый, но просвет.
О, смертная тоска, оглашающая поля и леса, широкие родные просторы! Тоска, воплощающаяся в диком галдении, тоска, гнусным пламенем пожирающая живое слово, низводящая когда-то живую песню к живому вою. О, смертная тоска!
Цитата может показаться живым куском, выхваченным из Ерофеева. Однако это не так. Это «Мелкий бес» Ф. Сологуба (1904 г.). Ерофеев не испытывает влияния книги, которой не читал. Родство, которое здесь есть, – от сходства исторических ситуаций.