Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 97)
Больше показать ничего не могу.
Протокол с моих слов записан правильно /подпись/.
Допросил военный следователь гв[ардии] ст[арший] л[ейтена]нт юстиции /подпись/
2.7. Протокол допроса Абрама Гольдфарба, работавшего в команде по переноске трупов из газовых камер Треблинки. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.
Город Коссув 1944 года сентября 21 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й армии ст[арший] лейт[енант] юстиции Юровский допросил ниже поименованного в качестве свидетеля, который показал:
Гольдфарб Абрам Исаакович, 1909 года рождения, уроженец г[орода] Щучин[704] Щучинского повята Белостокского воеводства, житель города Щучин, еврей, сапожник.
Будучи предупрежденным об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний, сообщил следующее:
Моим постоянным местом жительства был город Щучин Белостокского воеводства.
7 сентября 1939 года немецкие войска оккупировали мой повят, а 9 сентября я был отправлен в лагерь военнопленных – д[еревня] Герпен Велевского уезда Восточной Пруссии. Там я пробыл до ноября месяца 1940 года, когда был переведен в Бела-Подлясский лагерь для гражданского еврейского населения.
Пробыл в этом лагере я всего две недели и по болезни был освобожден из заключения. В связи с тем, что к семье пробраться я не смог, остался проживать в гор[оде] Мензижец-Подляски[705] до 17 августа 1942 года. 17 августа в ночь на 18 меня разбудила беспорядочная ружейная и пулеметная стрельба на улицах. Это продолжалось до утра. Я находился в полном неведении о том, что происходит в городе. Утром рано бежали мальчики со двора и сообщили, немцы выселяют еврейское население из города. Множество различных толков ходило, одни говорили, что увезут на Украину, другие – вглубь Польши и т. д. В 7 часов утра ко мне в квартиру зашел полицейский, по национальности украинец, и приказал захватить с собой необходимые вещи и отправиться на городскую площадь.
На площади к кому времени, когда я пришел, собралось уже тысяч 18 евреев. Немцы отобрали из всей этой массы 4 тысячи специалистов, разрешили им остаться в городе, а нас, всех остальных, повели к вокзальной площади. В эшелон, когда мы сели, многих не досчитались. На городской площади, а также по пути к вокзалу за малейшее проявление усталости, физического недомогания немецкие жандармы расстреливали. Таким образом было расстреляно до 300 человек, преимущественно стариков. На Люблинской улице мы были свидетелями того, как немцы выбросили из окна второго этажа маленького грудного ребенка. По бежавшим к ребенку родителям немецкие жандармы открыли стрельбу. До самого момента погрузки в эшелон жандармы, а их было с полицейскими-украинцами до 400, всю дорогу по любому, самому незначительному поводу избивали шедших в колонне людей кнутами. 18 августа подали эшелон, состоявший примерно из 80 вагонов. Вагоны набили людьми до пределов. Достаточно сказать, что в моем вагоне находилось 215 человек. Не только лежать при этих условиях, даже присесть не было никакой возможности. Двери, как только мы погрузились в вагон, немедленно с внешней стороны закрыли. Воздух поступал только через восемь маленьких окошек, приспособленных, собственно, для птиц. Из г[орода] Мензижец мы выехали 18 августа в 11 часов дня. На станцию Треблинка[706] прибыли 19 августа в 5 часов утра. Все это время вынуждены были простоять. Пищи и воды не только не давали, но, более того, расстрелом на месте пресекали всякую попытку получить воду, и все оправлялись в том же вагоне. В нашем вагоне был такой случай. На станции Малкиня мальчик 7 лет вылез из окошка вагона. Ему удалось раз принести воду, при попытке вторично отправиться за водой немецкий жандарм застрелил его. Это не единственный случай. Много трупов можно было видеть на железнодорожном полотне.
На бесконечные вопросы о своей судьбе мы получали ответы сопровождавших нас немцев о том, что везут нас на Украину, где выделен для евреев отдельный совершенно город. Так нам говорили в Медзижец, так говорили на станции Малкиня. От станции Малкиня шла отдельная железнодорожная ветка в Треблинский лагерь. Подъезжая к лагерю, мы заметили забор из дерева высокий в 2–3 метра. На деревянной ограде была укреплена в три ряда проволока в плоскости, находящейся под некоторым углом к забору. Сразу же начал сказываться дьявольский план немцев на умерщвление лиц еврейской национальности. Со станции Малкиня наш транспорт состоял уже не из 80 вагонов, а из 20. Остальные 60 временно, до разгрузки первых 20 вагонов, были оставлены на станции Малкиня. И когда на станции лагерь Треблинка были открыты двери вагонов, оказалось, что в 9 вагонах по 50–100 человек умерли в пути. В остальных 11 вагонах от удушения умерли почти все[707]. Многие, правда, трупы имели следы огнестрельных ранений – это работа жандармов в пути. В нашем, например, вагоне по той причине, что было 8 окошек (вагон был приспособлен для перевозки птиц), смертность в пути сравнительно незначительная – 15 человек, и все от удушья.
Важно заметить, что множество трупов со следами огнестрельных ранений на тех частях тела, где локализировались раны, имели особенную вспухлость и почернели. В одном из вагонов остался один только живой человек – Лейб Чарный из Медзижец. С трудом удалось его привести в чувство. Он рассказал, что после обстрела вагона жандармерией погибли не только те, что получили какие-либо ранения, гибли и все остальные. Он говорил, что это губительное действие возымели отравляющие газы, которыми были начинены пули. А стоило этой пуле попасть в тело человека, она вызывала опухлость зараженного участка тела и его почернение.
Всем было предложено выйти на перрон. По перрону ходили евреи, прибывшие до нас. Тут же сбоку лежало множество трупов. Я затрудняюсь определить их количество, но одно могу сказать, нас поразила вся эта картина.
Женщин, детей, стариков от нас отделили и куда-то увели. Больше мы их не видели. Мужчин помоложе присоединили к группе евреев, работавших в лагере к моменту нашего приезда, и всем нам дали задание вытаскивать трупы из вагонов на перрон. С перрона грузили их на подводы, которыми отвозили в поле. Там в это время работал экскаватор, который вырывал три огромные ямы. Немцы, наблюдавшие за нашей работой, с различных сторон, как бы шутя, вели периодический огонь по работавшим. После этой страшной «забавы» немцев и вахманов-украинцев из 120 евреев, работавших на перроне, к вечеру осталось <нрзб> 40. На следующий день мы сносили трупы в ямы. Вместе со мной этой процедурой переноски трупов был занят Яков[708] Верник, впоследствии автор брошюры «Год в Треблинке». Четыре дня продолжалась эта работа по переноске трупов из разных мест в ямы. По окончании этой работы ночью в поле собрали на поверку всех евреев, содержащихся в лагере. В данном случае речь идет исключительно о мужчинах, потому что все остальные были в первый же день уведены в баню и больше оттуда не возвращались. 980 человек были собраны на <нрзб>. Почти все были мужчины. Исключение составляли 25 молодых девушек, отобранных немцами. Из общего количества 980 человек отделили группу в количестве 80 различных специалистов, затем шарфюрер Макс Миллер[709] обратился ко всем с вопросом, кто владеет немецким языком. Откликнулось 40 человек. Все они в ту же ночь были подведены к ямам и расстреляны. Остальным давали различные задания, в числе прочих значительная группа была занята сортировкой личных вещей, отобранных у евреев, прибывших в лагерь.
Макс Миллер, обращаясь к собравшимся евреям, постоянно призывал последних отдать на хранение все свои личные вещи, деньги и золото под тем предлогом, что им, обладателям этих ценностей, принадлежит богатое будущее[710].
Через неделю после моего прибытия в лагерь я в составе 32 заключенных был направлен на строительство здания с кабинами, в которых впоследствии умерщвляли людей. Уже к моменту моего прибытия в лагерь имелось здание, в котором было три кабины для умерщвления людей. Здание это было расположено в лесу на расстоянии 200 метров от перрона станции Треблинка. Подход к зданию был огражден забором из колючей проволоки, в который для маскировки были вплетены сосновые ветки. Само по себе здание представляло обыкновенное одноэтажное кирпичное строение с железной крышей. Поднимаясь по входной лестнице, вы попадали прежде всего в пристройку деревянную, напоминающую коридор. Как входная дверь в здание, так и три железных двери, ведущие из этой пристройки в три камеры этого дома, герметически закрывались. Каждая из трех камер имела такие три измерения: длина – 5, ширина – 4, высота – 2 метра. Пол и стены уложены из кафеля, потолок цементный.
В каждой камере одно отверстие проделано в потолке. Причем прикрыто оно сеткой. Из стены в камеру выходит труба со своеобразным раструбом с сетчатым дном. Раструб смонтирован почти у самой стены. Стена в этом месте имеет значительное загрязнение копотью. Напротив входной двери имеется также герметически закрывающаяся выходная дверь. Все три двери этих камер открываются в сторону установленной у самого дома цементной рампы. Таково статическое краткое описание этого здания. В связи с тем, что в средних числах сентября месяца как-то ночью я с группой заключенных получил задание выносить из этого здания трупы умерщвленных людей, я могу кое-что сказать о методе этого умерщвления. Каждая из этих камер была исключительно плотно загромождена трупами. Как в самих камерах, так и от трупов отдавало запахом отработанных газов от горючей смеси. Из носоглотки у большей части были заметны следы обильных кровавых выделений. Первое время к зданию была проведена узкоколейка, по которой мы возили трупы на вагонетках к ямам. К вопросу об устройстве здания и механики истребления людей чрезвычайно важно дополнить, что в пристройке к зданию был установлен обыкновенный тракторный двигатель, который приводили в движение в двух случаях: в то время, когда камеры заполнялись людьми, и для осветительных целей. Причем от этого генератора одна отводная труба, по которой выходили отработанные газы, была проведена в здание через чердак к каж дой камере и, как я уже показывал, в каждой из камер газы выходили через раструб.