Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 95)
Лагерь отстраивался в такой последовательности. После того, как закончили строительство первой, если можно так выразиться, очереди лагеря – барак для столовой и канцелярии, барак для немцев, барак для украинцев-вахманов, продуктовый склад и сарай для рабочих-евреев, вся эта часть лагеря стала поспешно обноситься оградой из колючей проволоки высотой до 3-х метров. Причем пустая сеть проволоки имела значительные вплетения из сосновых веток. Забор при этом условии представлял из себя внешне сплошной растительный покров. Так что издалека нельзя было даже разглядеть самой проволоки. Кроме того, ель вплеталась в такой степени густо, что абсолютно ничего не было видно, что делается по другую сторону ограды. Однажды, до того, как забор был окончательно установлен, я видела, как в другой части лагеря, где впоследствии и происходило истребление огромной массы еврейского населения, строили несколько бараков. Помню, один из поляков, занятых на строительстве лагеря, говорил мне о том, что в лагере строится большой каменный дом, комнаты которого будут обиты красным сукном. О назначении этого здания он мне ничего не сказал. К лагерю была проведена ветка железной дороги. Она проходила за оградой вдоль первой части лагеря, в которой был размещен персонал лагеря, и входила в другую, главную часть территории лагеря. Никаких других подробностей о сооружениях, возведенных на территории лагеря, я не знаю. Все, что там строилось, все, что происходило, – все это немцы и вахманы-украинцы держали от нас в большом секрете. Ни единого раза на том участке лагеря, куда затем поступали значительные массы людей, мне быть не удалось.
Теперь о режиме строительных рабочих-евреев в период строительства лагеря.
Все они, а их было до 300 человек, спали в бараке на голой земле, вставали на работу в 5 часов утра. Работа продолжалась до 12 часов дня, затем после получасового перерыва – до 6–7 часов вечера.
За весь день изнурительной работы они ежедневно получали утром одну всего чашку кофе без молока, на обед – суп, представлявший из себя неочищенную картошку, сваренную в воде, и вечером то, что оставалось от обеда. На день получали до 200 граммов хлеба. Изголодавшиеся после изнурительной, тяжелой работы люди, пользуясь силой, отталкивали друг друга и, как обезумевшие, врывались в столовую, желая получить порцию получше. Тут же комендант и другие подходившие туда к этому времени немцы избивали рабочих-евреев всем тем, что попадалось под руки. Мне припоминается один случай, когда комендант с целью «наведения порядка», как у них всегда привыкли объяснять свои издевательства, схватил больших размеров лежавшую возле кухни доску и с такой силой избивал ею евреев, толпившихся у кухни в ожидании обеда, что доска разлетелась на кусочки.
Один еврей из Венгрува, фамилии его не знаю, мальчик лет 17, брюнет с явными следами истощения, не выдержал этих побоев и упал без сознания. Комендант, фамилии его не запомнила, потому что он был в лагере только в течении двух строительных месяцев – июнь – июль[693], стоял возле него до тех пор, пока он пришел в сознание. И при всех в знак «наказания», обессиленному, он приказал ему спускаться в колодец за опущенным туда кем-то ведром. Юноша спустился в колодец и оборвался. С трудом его оттуда вынули и как «провинившегося» по приказанию коменданта его отвели в лес и там расстреляли. Непосильный труд, голод, избиения, самые дикие оскорбления, постоянные расстрелы истощенных и непригодных к труду людей – таков режим, такова обстановка работы рабочих-евреев при строительстве лагеря. Немцы чем только могли на каждом шагу оскорбляли национальное чувство евреев.
Без каких-либо причин били их дубинками. В качестве дубинок они использовали любой твердый предмет, чаще сосновые палки. Широко применяли кожаные кнуты. Кнут был неотменным[694] атрибутом каждого немца. Всех же тех, которые теряли в лагере последние силы и были лишены возможности продолжать работу, немцы расстреливали. В конце июня месяца 1942 года я сама видела, как немцы увели в лес на расстрел около 100 потерявших трудоспособность евреев. Эту группу евреев сопровождали из лагеря до 20 немцев и украинцев-вахманов. Все они были вооружены карабинами. У каждого еврея в руках было по лопате. Через час примерно из леса нам послышалось три залпа. Спустя час после этого из леса вернулись немцы и украинцы. Они несли на себе лопаты. Ни один еврей не возвратился.
К концу июля месяца по всему было видно, что строительство основного участка лагеря было завершено. Весь лагерь был обнесен забором из колючей проволоки с вплетенными в нее ветками сосны.
Железнодорожная ветка подведена к территории самого лагеря. С окончанием строительства лагеря произошла смена коменданта: на должность коменданта лагеря прибыл доктор Франц Эберт (Ebert). Вместе с ним приехали для работы в лагере штабшарфюрер[695] Стади[696] (Stady) – заместитель коменданта, старший в канцелярии унтерштурмфюрер Мецинк (Mecink)[697], унтерштурмфюрер Шмидт[698] – шофер. Несколько позже, примерно через месяц, прибыли Франц Курт в должности помощника начальника лагеря или, что то же самое, коменданта, обершарфюрер Зепп Пост (Sepp Post) и унтерштурмфюрер Минцбергер Август[699] (Minstberger August). С конца июля месяца в лагерь стали поступать непрерывной вереницей эшелоны с еврейским населением. Поезда следовали вдоль ограды у того участка лагеря, где размещался служебный персонал, и заезжали на основную территорию лагеря. Что было там, я не видела. Однако хорошо было видно, как почти каждый час к лагерю подходил поезд из 10–15 вагонов, полностью набитых евреями. Вагоны были закрыты. Для поступления воздуха оставались небольшие окна, из-за железных плетей которых высматривали обезумевшие лица.
Из вагонов доносились страшные несмолкаемые крики. По жестам этих людей можно было понять, что они спрашивали, какая смерть их ожидала: расстрел или повешение.
Мне рассказывала впоследствии одна еврейская женщина из Варшавы по имени Чеся, что из Варшавы до лагеря эшелон шел трое суток. В каждом вагоне было около 250 человек[700]. Не только прилечь, но и присесть не было никакой возможности. Воды трое суток им ни разу не давали. Оправлялись там, в вагоне. Дети умирали. Одного умершего ребенка пришлось после особого разрешения немцев выбросить на ходу из вагона. Чеся дошла из-за отсутствия воды до такого состояния исступления, что перегрызла сама кровеносный сосуд и пила свою кровь. Как я уже показывала, первый месяц эшелоны по 10–15 вагонов шли бесконечным потоком, сменяя друг друга через каждый час. Последующее время эшелоны приходили регулярно, однако значительно реже – 2–3 в сутки.
В лагерь свозили еврейское население с различных стран оккупированной Европы. Мне самой приходилось в лагере встречаться с евреями из территории собственно Германии, а также из Болгарии, Чехословакии, Польши, Австрии, России, Греции, Бельгии. Важно заметить, что в лагерь привозили значительное количество интеллигентов-евреев. В лагере, например, содержался знаменитый в Польше композитор Гольд Фок. Мне лично совершенно случайно пришлось беседовать с профессором из Вены. Из разговоров самих евреев стало известно, что из них часть привезена из Болгарии, часть из Бельгии, часть из России – оккупированной тогда ее части. Через некоторое время после того, как начал функционировать лагерь, мне стало ясным его назначение как своеобразной фабрики массового истребления еврейского населения всей оккупированной Европы. Ежедневно в течении целого года моего пребывания в лагерь приходило по 2–3–4 эшелона с вагонами, до отказа набитыми евреями. Привозили их целыми семьями. Среди них были мужчины и женщины, дети и старики. Из лагеря не выходил никто. Над лагерем все время держался трупный запах и запах горящего человеческого мяса. Клубы дыма почти ежедневно заволакивали небо. В районе лагеря почти не было доступа свежего воздуха. Трупный смрад день и ночь отравлял воздух. Ясно было каждому, что на этих кострах сжигали людей. Я не была на главной территории лагеря, где происходило это массовое уничтожение сотен тысяч людей. Но из рассказов отдельных евреев, которых на время оставляли на различные работы, я узнала об этой страшной, дикой картине человекоистребления. Две девушки из Варшавы по имени Поля и Броня рассказали мне следующее: как только эшелон остановился на территории лагеря, вагоны были немедленно открыты и всем предложили стать в строй. Им было объявлено, что все личные вещи, в том числе деньги и золото, нужно сдать на хранение. Оставить при себе одно полотенце и подготовиться к бане. Все евреи выполнили это приказание и образовали длинную очередь в баню. Некоторых молодых красивых девушек немцы из этого строя выбрали и увели на ту часть лагеря, где были размещены службы персонала лагеря. В число этих «избранных» попали и они. Когда же они спросили у немца, почему с ними не взяли их мать, немец ответил, что она после бани вернется. С тех пор своей матери девушки не видели. В декабре месяце 1942 года я заболела и в течении двух месяцев отсутствовала в лагере. И когда вернулась, сразу же бросилось в глаза значительное расширение площади, занимаемой лагерем.