Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 109)
Нам, мужчинам, предложили в течение одной-двух минут совершенно раздеться, причем тут же, на площади. Возле нас ходило до двух десятков немцев и вахманов, безудержно бивших палками за малейшее промедление. Один из немцев объявил нам, что все личные вещи, одежду, обувь, а также документы, деньги и драгоценности мы должны сдать на хранение на то время, которое будем в бане.
Уже тогда для всех нас создавшаяся ситуация стала ясной. Горы личных вещей у бараков, непрекращающийся гул экскаватора, трупный тяжелый запах, исходящий из другой части лагеря, – все это говорило с достаточной убедительностью об одном: нам предстоит умереть. Каждым из нас одолевало одно желание: умереть как можно быстрее. Каждому было ясно, что смерть неминуема, что смерть стережет нас, и, зная немецкую натуру, склонную к удлинению человеческих мучений, мы боялись, как бы эта процедура, подготовительная процедура, не была длительной.
Поэтому все мы задавали вопрос рабочим-евреям, проходившим мимо нас, не о способе избежать смерти, а о том, как долго придется терпеть мучения.
Когда я стоял уже раздетым, меня заметил мой знакомый, инженер Галевский из Варшавы, который исполнял в лагере обязанности старшины рабочей команды евреев. Он сейчас же отправился к начальнику лагеря и, вернувшись от него, предложил мне одеваться. Как он мне впоследствии рассказывал, я был тогда представлен начальнику лагеря как подходящая кандидатура в переводчики, так как я знаю несколько иностранных языков.
Из всего эшелона, 8 тысяч человек, таким образом были отобраны всего трое – я и два отличных мастеровых-сапожников. В течение нескольких минут всех остальных угнали в «баню». Я с группой рабочих-евреев получил задание переносить оставленную всеми на площади одежду в барак «А». Все это время мы без верного повода избивались вахманами-украинцами и немцами, следившими за каждым нашим шагом.
Били они без устали, били нагайками и палками, били так, что через полчаса, когда я встретился с двумя сапожниками из моего эшелона, друг друга мы не узнали. На лице было множество кровоподтеков, синяков, кровавых рубцов. У немцев эта процедура избивания вновь поступавших людей имела даже особый термин «Feuertaufe» («Огненное крещение»). Так мы проработали до 12 часов дня. За это время прибыл еще один эшелон из Ченстохова и Петркова[778]. Все повторилось с той же последовательностью. До 12 часов дня, таким образом, было отправлено в «баню» 16 тысяч евреев. Во время работы я разговорился с рабочими, которые уже некоторое время находятся в лагере. Они сказали мне, что всех нас ждет одна судьба – смерть, ожидать придется недолго – 8–10 дней, и затем наше место займут другие. Мне стало как-то не по себе.
Должен совершенно откровенно признаться, что тогда был в обиде на инженера Галевского, который не дал мне возможность сразу вместе со своими сотрудниками по предприятию окончить жизнь, лишив себя тем самым издевательств и мучений.
Пользуясь обеденным перерывом, я подошел к Галевскому и выразил ему свое недовольство опекунством, проявленным в отношении меня. Он мне коротко ответил: «Ты не спеши. Мы здесь кое-что сделаем. Если увидишь из других эшелонов людей, на которых можно надеяться, сообщи мне. Я постараюсь их спасти». И вот тогда у меня заискрилась надежда и вера в то, что удастся отомстить хоть чем-нибудь извергам. Я не думал тогда о своем спасении. Более того, я был уверен в противном. Однако мной самым серьезным образом стало одолевать стремление к мести. Поэтому весь остальной период моего пребывания в лагере был посвящен этой цели.
Галевский устроил меня в барак «А» на сортировку имущества, более конкретно – я собирал и сортировал очки. Несколько часов в день меня использовали для перевода текста документов умерщвленных людей с польского, русского, французского на немецкий. Таким образом мое пребывание в лагере было в значительной степени облегчено, я был в большей мере, чем ранее, огражден от систематической экзекуции, которой немцы и вахманы подвергали людей, и, главное, я смог больше наблюдать и работать в конспиративной организации.
29 сентября прибыл эшелон из Венгрува. Узнав об этом, я вышел к бараку для того, чтобы лучше разглядеть всех приехавших. Я родился в Венгруве, рос в Венгруве, здесь я провел свои лучшие школьные годы. В Венгруве была моя мать, сестра и два брата. И я увидел их там, в Треблинке[779], по пути к смерти. Мать, сестра и брат меня сразу же заметили. Мать схватилась за голову и подняла страшный крик. Я не помню, как и что произошло со мной. Я затем оказался на руках у одного приятеля. Он привел меня в чувство. В это время ко мне подошел вахман по имени Гриша и спросил, что произошло. Я собрал в себе последние силы, приподнялся и сделал вид, что ничего особенного. Потому что стоило мне проявить малейшие признаки болезненного состояния, я был бы немедленно отправлен в так называемый «лазарет». Лазарет – это яма, где расстреливали людей. Этот вахман все же собрался меня отправить в этот лазарет – он об этом совершенно недвусмысленно заявил, но спас меня подошедший к нам старший вахман по имена Сашка, единственный порядочный из всего персонала человек. В течение всего последующего периода времени я был занят той же работой: переводил документы убитых, сортировал имущество, грузил это имущество в вагоны.
Режим в рабочей команде был таков.
Вставали в 5 часов утра. В 6 часов поверка, и сразу же начиналась работа. Длилась она до 12 часов дня. Часовой перерыв на обед, и затем снова работать до 5–7 часов вечера. Однако таков распорядок при «нормальном стечении обстоятельств». Частенько приходилось работать значительно позже. Спали мы, все рабочие-евреи, в отдельном бараке. Нары были устроены в два этажа, на каждой из них по 24 человека. Грязь в этих помещениях была невыносимой. Воды немцы не давали. Из единственного расположенного на площади колодца рабочие-евреи могли брать немного воды только один раз в две недели. Даже в этом случае необходимо было обязательно получить разрешение немцев. Все остальное время, несмотря на характер нашей работы – постоянное соприкосновение с грязным тряпьем, старым имуществом, доступ к воде был категорически запрещен. И ничего странного нет в том, что вши были неотъемлемым спутником каждого. Утром мы получали по два стакана кофе. И, как правило, каждый из нас один стакан кофе оставлял для того, чтобы иметь возможность хоть слегка умыться. Надо учесть при этом, что получаемые нами два стакана кофе – это все, что составляло меню нашего завтрака.
В день получали по 200 граммов хлеба. Утром – кофе, в обед – суп, представляющий собой похлебку из воды и нескольких маленьких неочищенных картошек, на ужин тот же суп.
Эти санитарные условия жизни, голодный паек и непосильная при всем этом работа вызывали, естественно, значительную заболеваемость. Главным бичом стал сыпной тиф. Первое время при обнаружении малейших признаков заболевания унтершарфюрер Мите отправлял больного в «лазарет» на расстрел. Так было со всеми, без каких бы то ни было исключений. Несколько позже была создана «изба хатых» (изба больных). Только первые два-три дня поступавших в нее больных лечили. Все последующее время больные очень короткое время задерживались в этой «избе хатых», а затем Мите всех их отправлял в «лазарет». Я помню, однажды двадцать пять рабочих, тяжело заболевших сыпным тифом, послали утром в «избу хатых». К вечеру никого из них в ней не оказалось – все ушли в «лазарет». Насильно немцы держали при себе известнейшего в Варшаве ларинголога доктора Юлиана Харанжицкого[780], он, как и мы все, был заключенным, но немцы эксплуатировали его глубокие познания в области медицины и прибегали к его помощи, потому что своих врачей у них не было. Доктор Харанжицкий заявил немцам, что недопустимо при полном сознании отправлять больных на расстрел. Тогда Мите приказал перед отправкой в «лазарет» усыплять людей. Причем усыплять даже тех, кого без труда можно было вылечить. Можно себе представить неимоверные страдания людей, которые оказывались в «избе хатых». Таким образом, людей лечили одним лекарством – пулей. Вот почему рабочие с высокой температурой, доходившей до 39 °С, выходили на работу. Однако тщетно они пытались скрыть свою болезнь. Мите обходил всех, пристально всматривался каждому в глаза и тем, у кого их болезненный вид выдавал, пальцем указывал дорогу в «избу хатых». Каждый день несколько десятков людей из рабочей команды прощались с жизнью. Их место занимали вновь прибывшие в лагерь. Сама работа происходила под нагайками. Немцы и вахманы били кнутами по малейшему поводу и без всякого повода, били за прошлое, за настоящее и будущее. Все мы ходили постоянно со следами побоев.
Ежедневно в лагерь прибывало по 3–4 эшелона по 60 вагонов в каждом. Были, конечно, дни, когда поступали 1–2 эшелона, однако это было исключением, а не правилом. В каждом эшелоне прибывали по 6–7 тысяч человек еврейской национальности.
Наша конспиративная группа, как я уже показывал, вела тщательный учет всего поступающего в лагерь контингента. Привозили в лагерь евреев из различных государств Европы:
Из собственно Германии поступило – 120 тысяч;