Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 108)
Вопрос: При каких обстоятельствах Вам удалось бежать из лагеря?
Ответ: 2 августа 1943 г[ода] в лагере произошло восстание, во время которого я вместе с другими заключенными и бежала из лагеря.
Больше показать ничего не могу.
Протокол записан с моих слов правильно и мне прочитан /подпись/.
Допросил Военный следователь гв[ардии] ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/
Допрос производился при участии зам[естителя] Военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майора юстиции /подпись/ [Мазор]
2.15. Протокол допроса Самуила Райзмана о функционировании лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 26 сентября 1944 г.
Гор[од] Венгрув[770] 1944 года сентября 26 дня. Военный следователь в[оенной] п[прокуратуры] 65[771] а[армии] ст[арший] лейт[енант] юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:
РАЙЗМАН САМУИЛ ЯКОВЛЕВИЧ, 1922 года рождения, уроженец и житель го[ода] Венгрова, еврей, образование среднее, руководитель лесопильного экспортного завода[772] в г[ороде] Варшава
Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
По существу дела показал:
С 27 сентября[773] 1942 года до 2 августа 1943 года я был заключен в Треблинский лагерь № 2, совершенно справедливо получивший название «лагеря смерти». Много, очень много за время пребывания в лагере мной перенесено, прочувствовано и видено. Многое из того, с чем я сталкивался, сохранилось в моей памяти. Более того, мне удалось вынести из лагеря мои записи, которые я вел в течение всего времени пребывания в лагере. Будучи в составе созданной в лагере из заключенных-евреев конспиративной организации, я вел записи, характеризующие всю деятельность этого адского комбината смерти. Подобные заметки делали и другие организаторы этой конспиративной группы по подготовке к восстанию – инженер из Варшавы Галевский, Курлянд и Розенблюм[774].
Мы полагали, что если хоть одному из нас удастся бежать из лагеря, собранный нами материал в определенное, желанное нами время станет достоянием представителей международного правосудия. Розенблюм убит, Галевский и Курлянд, по всей вероятности, в Варшаве. Таким образом, в настоящее время единственным человеком, обладающим ценнейшими правдивыми и точными данными об осуществленном немцами в Треблинке в лагере № 2 своего чудовищного плана расового умерщвления еврейского населения из различных государств Европы, пока являюсь я. Этим самым прошу поверить тому, что все конкретные примеры и цифры, о которых я желаю показать, – правильное, неискаженное отражение действительности. Собирание этого материала в конспиративных условиях – клад коллективного труда группы заключенных лагеря в течение нашего годичного пребывания в нем.
С 1937 года до момента моей отправки в Треблинский лагерь – сентябрь 1942 года безвыездно я проживал в г[ороде] Варшава, где работал в качестве руководителя бюро «Заморского товарищества экспорта-импорта Медзижецкий и Ко». С октября месяца 1941 года находился в созданном немецкими властями еврейском гетто[775]. В июле месяце 1942 года властями было широко объявлено о том, что все евреи, независимо от возраста, будут переселяться на Восток. Одновременно с этим территория гетто была опоясана значительной сетью охранных постов. Службу охраны несли немецкие солдаты и вахманы-украинцы. Этим первым своим шагом немцы лишили всех тех, кто проживал в гетто, возможности общаться с внешним миром. В последней декаде июля месяца началось выселение евреев. В специально вывешенных поэтому новых объявлениях оповещали, во-первых, о том, что на Востоке будет гарантирована работа и хлеб, во-вторых, о том, что каждому разрешено захватить с собой все драгоценности и деньги и, кроме того, до 15 килограммов прочих вещей.
Следует признать, что в то время мы не были обеспокоены своей судьбой. Каждый из нас верил в то, что где-либо на территории России нам будет значительно легче. Ни у кого из нас это немецкое предприятие не вызывало никакого сомнения[776]. Тем более голод, охвативший гетто, и значительная заболеваемость и смертность, вызванные этим голодом, – все это до некоторой степени даже толкало людей к тому, чтобы по-быстрее уехать. Жизнь в гетто стала невыносимой, и поэтому неслучайно среди жителей гетто находилось немало добровольцев эвакуироваться на Восток. С первых же дней эшелоны увозили по 6–10 тысяч человек. Люди брали из вещей все то, что было в их силах на себе перенести и, конечно, значительно больше установленной нормы – 15 кг. Веса вещей, по вполне понятным причинам, никто при погрузке не проверял.
Первые дни немцы вывозили стариков, детей, женщин и мужчин, не связанных с работой на немецких предприятиях. Работавшие на немецких фабриках и мастерских некоторое время оставались. Немцы предприняли такой маневр: как только началась отправка евреев из гетто, они стали захватывать принадлежавшие евреям предприятия, мастерские и различные учреждения, объявив при этом набор рабочей силы, гарантируя всем поступившим на работу оставление в Варшаве. От вступающего для работы в предприятие они требовали паевого взноса в сумме 10–15 тысяч злотых. С неимоверным трудом люди выполняли это условие, и многие поступили на работу в германские фирмы только лишь для того, чтобы остаться в родном городе. И тут во всей наготе обнажился обман, к которому постоянно прибегали немцы.
По улицам гетто день и ночь рыскали грузовики, наполненные людьми, отвозимыми на станцию. Немцы производили бесконечные облавы. То они насильно увозили семью, оставляя временно основного работника – главу семьи, то они оцепляли предприятие, объявляли их юридически неоставленными[777] и оттуда на машинах всех работников увозили на станцию, оставляя семьи.
Эти уродливые формы эвакуации испытал и я. 6 сентября я возвратился с работы, и оказалось, что жену немцы увезли. Мой пример не единичный – это достаточно распространенное явление. Так, в течение двух месяцев длилось выселение евреев из варшавского гетто. Из 600 тысяч евреев, живших в гетто, к 27 сентября, то есть ко дню моего отъезда из Варшавы, оставалось, как мне впоследствии в треблинском лагере сказал доцент Варшавского медицинского института, до 30 тыс.
27 сентября 1942 года владелец предприятия, в котором я работал, Вильгельм Тебенс (Wilhelm Toebbens) собрал всех рабочих и объявил нам, что нам следует сойти во двор, где проверят только наши документы, и мы сразу же возвратимся на работу. Он дал даже при этом честное слово и предупредил, что нет никакой необходимости переодеваться, так как мы во дворе не задержимся. В отделе, где я работал, было 36 человек. Мы вышли во двор в своем рабочем костюме. На дворе к этому времени из ряда других отделов собралось около тысячи человек. Тогда же мы заметили нескольких вооруженных эсэсовцев, которые садили на машины по 50–60 человек и отправляли их на станцию. В числе прочих был увезен и я. Эшелон, состоящий из 60 вагонов, был готов к нашему приему. В каждый из вагонов было погружено по 120 человек. Никто из нас кроме своего рабочего костюма ничего не имел. Весь день мы ничего не ели и при себе не имели ни кусочка хлеба. Расстояние от Варшавы в Треблинку эшелон покрыл в 16 часов. В вагоне было настолько тесно, что не только прилечь, но даже присесть никто не имел возможности. Духота была невероятная. При таком скоплении людей в вагоне было одно небольшое смотровое окошко. Жажда особенно мучила нас всех нас. Воду получать извне нам было запрещено строжайше. А в тех случаях, причем очень редких, когда охранявшие вагон вахманы передавали нам по полстакана воды, они брали большие деньги и золото.
Эшелон остановился на станции Тлущь. Одна из работниц нашего предприятия, Эсфирь Фридман, была в обморочном состоянии, и когда я сказал об этом вахману, он потребовал у меня 500 злотых за полстакана воды. На следующей станции все имевшие золотые часы отдали их за стакан воды. Большая часть не имела ни денег, ни часов.
В пути до станции Треблинка от отсутствия воды и нехватки свежего воздуха умерло трое женщин и двое мужчин. Среди них Эсфирь Фридман и Регина Серок. Весь путь не прекращалась стрельба. В нашем вагоне никто не знал, что нам предстоит, куда мы едем. Но в других вагонах, видимо, некоторые были в этом определенным образом осведомлены и поэтому, естественно, всячески через смотровое окно, путем выламывания досок стремились вырваться из вагона. Вахманы жестоко подавляли малейшие попытки людей вырваться на свободу: без верного предупреждения расстреливали. Другие вели беспорядочную стрельбу по вагонам. Поэтому когда мы прибыли в Треблинский лагерь, почти в каждом вагоне оказывалось большое количество убитых, вагоны изрешечены от пуль. На перрон тогда вынесли из вагонов не менее 500 трупов.
Следует заметить, что на станции Треблинка, отстоящей от самого лагеря на расстоянии 3–4 километра, наш эшелон из 60 вагонов разделили на три состава. Я был в одном из первых 20 вагонов. Когда, прибыв в лагерь, дверь вагона отворилась, сразу же стала заметной какая-то необыкновенная суета на перроне, которую, нам было совершенно очевидно, создавали встречавшие нашу партию немцы и вахманы. Они беспорядочно бегали по перрону, что-то кричали, подгоняли нас – словом, создавалась сразу же такая обстановка, которая не давала возможности нам правильно сориентироваться в тех условиях, в которые мы попали, понять все то, что нас ожидает. Эти шум и суета были ничем иным, как психологическим моментом, глубоко продуманным и подготовленным немецкой администрацией лагеря. Не давая времени на размышление, тотчас же всех женщин отделили от мужчин. Женщин затем отвели к бараку, расположенному слева от площади, и приказали им снять сапоги, чулки, все это оставить у барака, а самим зайти в него.