Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 110)

Австрии – 40 тысяч;

Польши – 1 500 тысяч;

Чехословакии – 100 тысяч;

России – 1 000 тысяч;

Болгарии и Греции – 15 тысяч.

Таким образом, с того времени, когда начали вести этот учет, 1 октября 1942 года по 2 августа 1943 года, в общей сложности в лагерь было привезено 2 775 000[781] мужчин, женщин, стариков и детей еврейской национальности.

На станции Треблинка эшелоны расцеплялись по три отдельных состава по 20 вагонов в каждом. Вел к лагерю этот состав специально вцепленный для этой цели паровоз. Перед въездом в лагерь происходила смена охраны эшелонов: те охранники, которые сопровождали эшелоны, в лагерь не допускались, они передавали свои функции вахманам лагеря. Когда открывали двери товарных вагонов (евреев из Польши и России привозили в товарных вагонах, из остальных государств – в пассажирских), оттуда раздавались страшные крики и стоны обезумевших, измученных людей. Из каждого эшелона выносили на перрон, а затем в «лазарет» для сожжения несколько сот трупов. По перрону рыскали из стороны в сторону десятки вооруженных немецких солдат и вахманов-украинцев. Они, по всему было видно, искусственно создавали излишнюю суетливость, на каждом шагу подгоняли людей. Создавалась такая паническая атмосфера, что выходящие из вагонов люди совершенно теряли голову, теряли всяческую способность разобраться в том, что происходило с ними и возле них.

Через несколько месяцев спустя после начала функционирования Треблинского лагеря № 2, когда весть о чудовищных злодеяниях, творимых немцами в этом адском комбинате смерти, дошла далеко за пределы лагеря и одно упоминание о Треблинке вызывало у людей западных страх, когда одно слово Треблинка среди отправляемых туда людей рождало протест и активное сопротивление, проявляемое в различных формах, немцы предприняли такой маневр.

Название лагеря «Arbeitslager» («Рабочий лагерь») сменили на «Obermeidan» («Главный Майдан»), и на площади сразу же за перроном была большая надпись «Obermeidan». Там же, на площади и строениях, расположенных поблизости от места выгрузки людей, были различные вывески и объявления, создающие видимость какой-то транзитной железнодорожной станции. Так, например, указатели «Белосток», «Волковыск», «пересадка на Восток», «касса», «информация», «телефон-телеграф», «железнодорожная мастерская», «вход воспрещен» и большие станционные часы.

Эта бутафория до некоторой степени успокаивала людей. Сразу же, как только люди выходили на площадь, их выстраивали, отделяли мужчин от женщин, первых уводили вправо, вторых – налево. Женщинам предлагали раздеть сапоги, чулки, все это связать и тут же возле барака оставлять. Затем их вводили в барак – раздевали. Там, подгоняемые нагайками, они должны были раздеваться догола, вещи оставлять в раздевалке, а при себе иметь документы, деньги и драгоценности.

Следует заметить, что на всем пути от эшелона до «бани» немцы всеми средствами подгоняли людей, не давая последним опомниться. Во второй части барака у всех женщин стригли волосы и предлагали следовать в баню. По пути в баню находилась касса, в которую каждый обязан был отдать свои документы, деньги и драгоценности. Мужчины раздевались на самой площади и, подгоняемые немцами и вахманами, относили свои вещи, документы, деньги и драгоценности в сортировочный барак. Затем их гнали в баню. Всех же больных или слабых мужчин и женщин, а также большую часть стариков и детей не пропускали через «баню». Их отбирали еще на площади и отводили в так называемый лазарет. Лазарет представлял собой яму размером примерно 25×5×3 метра, огражденную и прикрытую со всех сторон плотным рядом соснового молодняка. У входа стояли евреи с повязками «Красный крест». Их функция сводилась к тому, чтобы раздевать пришедших. После этого приходил шеф лазарета унтершарфюрер Менс[782] и из автомата всех расстреливал. Затем всех их бросали в большой костер. При этом не разбираясь в том, мертвых или живых предают сожжению. Из лазарета постоянно можно было слышать крики и стоны раненых, но недобитых стариков и детей, некоторых живьем бросали в огонь. Если матери входили в раздевалку с грудными детьми, унтершарфюрер Сепп[783] (Sepp), отличавшийся особой ловкостью при убийстве детей, выхватывал ребенка у матери, хватал его за ноги и с такой силой ударял ребенком об стену, что второго удара никогда не требовалось. Я сам несколько раз наблюдал за этими «упражнениями» Сеппа. Работая по сортировке очков, я имел сравнительно большую свободу передвижения, чем кто-либо другой из рабочих. Поэтому когда приходил эшелон из Варшавы, я всегда подходил к бараку, намереваясь найти знакомых.

Вот тогда я и замечал описанные мной выше случаи. За время моего пребывания в лагере я безвыходно находился в 1-м его отделении. Никакого абсолютно доступа во 2-е отделение, где располагалась «баня» и происходило сжигание трупов, я не имел. Вполне понятно, что меня как одного из организаторов конспиративной группы не могло не интересовать все то, что творилось по ту сторону ограды, там, где происходило само умерщвление миллионов людей. Я пользовался рассказами, правда, очень краткими, рабочих, по тем или иным причинам на незначительный промежуток времени попадавших на участок 1-го отделения. Очень много я беседовал на эту тему с доктором Харонжицким – одним из первых деятелей конспиративной организации, который особо интересовался методом умерщвления. Харонжицкий тоже не имел доступа к кабинам. Но из того, что было известно, он сообщил мне о следующем:

Людей большими партиями загоняли в кабины так называемых бань. Эти кабины герметически закрывались. Первое время умерщвление производилось путем выкачки оттуда воздуха, затем перешли к другому методу: отравление хлорным газом и циклон-газом. На территории лагеря был специальный склад с большим количеством (до 15 тонн) так называемого хлорена. Хлорен по своему внешнему виду представлял белого цвета камни. Ежедневно на моих глазах во 2-е отделение носили бочки этого хлорена[784].

Сосудов с «циклоном» я не видел. Однако периодически, редко на эшелонах прибывали закупоренные ящики, которые тот час же вахманами перевозились во 2-е отделение. Моторы при «банях» работали круглые сутки. Происходило ли там отравление угарным газом, я не слышал.

Первые месяцы, как мне рассказывали, трупы закапывали и покрывали земляным слоем. Причем дантисты сразу же, как только трупы выносили из камер, вырывали золотые зубы.

К моему приезду в лагерь трупы сжигали на примитивных печах. День и ночь пылали костры[785]. Клубы дыма так заволакивали небо над лагерем, что мы попадали в постоянную зону темноты. Смрад, запах жареного человеческого мяса так заполнял все поры нашего лагерного участка, так пропитал всю нашу одежду, что у каждого из нас создавалось впечатление, будто бы он живет на самих трупах, спит на трупах, ест на трупах. О количестве уничтоженных в лагере людей можно судить по количеству поступивших в лагерь, потому что из лагеря никто из них не выходил.

Немцам было мало умерщвлять людей. До того, как они отправляли человека в машину смерти, каждую оставшуюся у него до смерти минуту они использовали для самых отвратительных диких издевательств. Они пускали в ход все: физическое и духовное насилие, обман, ничем не прикрытый цинизм. Однако все это они любили облекать в форму шутки, забавы.

Я приведу только несколько примеров о фактах, свидетелем которых я был.

Из Вены прибыл поезд. Среди прочих была сестра знаменитого австрийского профессора психологии Зигмунда Фройнда, женщина лет 50[786]. Тут же на перроне она подошла к заместителю коменданта лагеря унтерштурмфюреру Курту Францу и обратилась к нему с просьбой определить ее на какую-нибудь легкую работу в канцелярию, потому что у нее нет сил и, кроме того, по специальности она бухгалтер. В поразительно вежливом тоне Франц попросил у нее документы личности. Просмотрев все документы, он учтиво ответил: «Да, вы действительно сестра Зигмунда Фройнда. Слушайте, это про изошла ошибка. Вы не подлежите выселению из Вены. Ничего, мы это исправим. Вы сдайте все свои вещи и драгоценности, помойтесь в бане, а затем первым же поездом я отправлю Вас домой». При этом он подвел ее к вывешенному на перроне расписанию поездов и в самом серьезном тоне высказывал свое мнение о целесообразности ехать одним поездом, а не другим. Никакого сомнения у этой несчастной женщины не могли вызвать эти джентельменски преподнесенные советы. Следуя им, она сдала Францу все свои вещи и отправилась в «баню», из которой больше не вернулась.

В мае месяце 1943 года в лагерь был привезен мой знакомый, доцент медицинского факультета Варшавского университета Штайн. Он представился коменданту лагеря гауптштурмфюреру Штенгелю[787] и обратился к последнему с просьбой устроить его на работу по специальности. Штенгель попросил его несколько минут подождать. Вскоре выходит Курт Франц со своей собакой по кличке Бари, пускает ее на Штайна, а сам стоит в стороне и, улыбаясь, наблюдает, как собака стала рвать куски мяса на теле Штайна. Полумертвого, всего в крови доцента Штайна на носилках отнесли в «лазарет» и там бросили в костер.

Однажды осенью 1942 года из прибывшего поезда вышел элегантно одетый мужчина. Бывший в это время на перроне гауптштурмфюрер Штенгель, увидев его, восторженно его отприветствовал и по-приятельски увел в канцелярию. Нас всех это крайне удивило, потому что этот приехавший был еврей. Штенгель заигрывал с ним. Через некоторое время они оба вышли из территории лагеря. Мы услышали выстрел. Штенгель зашел в лагерь один, без своего спутника, приказал забрать труп и отнести его «на огонь». Перед лазаретом мы принялись снимать его вещи и из документов увидели, что это был брат советского посла в Париже Сурица[788].