Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 104)
За это время команда выполняла различные работы. Первую неделю был занят уборкой перрона и приходящих вагонов, а вторую неделю попал в команду по переноске трупов от камер к ямам. Следует при этом отметить, что моя функция сводилась к тому, чтобы поправлять позу трупов, лежавших на носилках. Я должен был перекладывать их таким образом, чтобы они лежали лицом вверх, так как стоявшие поблизости дантисты вырывали у трупов все золотые зубы. Затем два дня я работал по строительству второго корпуса «бани», потом неделю по маскировке лагеря сосновыми ветками, 7 месяцев был занят рубкой леса и последние два месяца работал в качестве жестянщика.
Для рабочей команды был следующий режим. Вставали в 5 часов утра. Работали с 6 часов до 12 дня. Затем следовал часовой перерыв, и работа, как правило, продолжалась до 6–7 часов вечера. Иногда эшелоны приходили поздно вечером или ночью. В этих случаях мы работали днем и ночью. По малейшему поводу, а чаще всего без всякого повода, немцы и вахманы, следившие за нашей работой, жестоко издевались над нами, избивали плетью или палками либо твердым предметом. В июне месяце 1943 года со мной был такой случай. Расплавляя смолу, я несколько задумался. В это время ко мне подошел ближайший помощник коменданта унтерштурмфюрер Франц Курт и спросил у меня, почему я в рабочее время прилег. Я ответил, что я не ложился, а только <присел?>. За этим последовал страшный удар граблей, которую тогда Курт держал в руке, мне по голове. Удар был такой силы, что грабля переломилась. Этого ему было мало. Вечером в качестве дисциплинарного наказания тот же Франц Курт приказал мне лечь на скамейку, связал меня и нанес по моему телу 50 ударов плетью. 50 ударов – это было его стабильное количество, от которого он никогда не отступал. Если во время работы кто-либо обнаруживал признаки усталости, его тотчас же, якобы под предлогом перевода на работу по переноске трупов, уводили к ямам и там расстреливали.
Помню, однажды унтершарфюрер по имени <нрзб> застрелил на площади на глазах у всех юношу из Ченстохова за то, что при упаковке имущества он допустил рассеянность: вложил среди других вещей повязку с сионистской звездой.
Поступление вагонов с людьми шло неравномерно. Бывали дни, когда прибывало до 180 вагонов, чаще по 60–80 вагонов[751]. Бывали дни, когда поезда совершенно не приходили. Евреев привозили, кроме этого, из близко расположенных гетто на автомашинах или приводили пешком. За время моей работы в лагере прибывали евреи из различных стран Европы и Америки: Польши, Белоруссии, Австрии, собственно Германии, Чехословакии и Болгарии. Из американских евреев те, которые к моменту оккупации европейских стран гитлеровцами находились в Европе[752]. Им немцы обещали отправку на родину, дали возможность захватить с собой все вещи и свезли их в Треблинку.
Значительный процент прибывающих составляли интеллигенты. Много было врачей и инженеров. Мне трудно сейчас вспомнить их фамилии, потому что они не задерживались в лагере: их немедленно отправляли в «баню». Я знал хорошо одного из известных в Варшаве врачей Миликовского. Он попал в Треблинку и разделил судьбу других. В «баню» на моих глазах направили одного профессора из Ченстохова.
В связи с тем, что молва о Треблинском лагере смерти стала известна далеко за его пределами и само название Треблинка <нрзб> стало достаточно популярным и, естественно, вызывало волнение людей, которые туда направлялись, у перрона была создана видимость совершенно иной станции для того, чтобы ввести приезжающих в заблуждение. С этой целью станция получила название «Obermeidan» («Обермайдан»). Были вывешены транспаранты «Белосток», «Волковыск», демонстрируя тем самым транзитный характер станции Обермайдан. Кроме того, была вывеска «Касса», над ней укреплены типичные станционные часы. Все это было бутафорией. Никакого отношения ни к Белостоку, ни к Волковыску эта станция не имела. Касса бездействовала.
На площади у перрона больших размеров объявление на немецком языке гласило: «Внимание. Раздевайтесь. Вещи сдавайте на хранение, деньги и золото в кассу. Проходите дезинфекцию. После этого вы получите новую одежду и поедете на Украину».
Всех прибывающих строили[753]. Первыми уводили женщин. Возле здания раздевали, им предлагали снять сапоги и чулки, все это связать и сложить тут же возле здания, самим входить, раздеваться. Все вещи и одежду они должны были оставлять в раздевалке.
Тут же всем без исключения им стригли волосы. Из помещения раздевалки дорожка, с обоих сторон обнесенная колючей проволокой с вплетенными в нее сосновыми ветками, вела в так называемую баню. По пути все вынуждены были документы, деньги и золото сдавать в кассу. Первыми поступали в «баню» женщины. В это время, применяя все меры насилия, немцы и вахманы заставляли мужчин раздеваться на дворе перед бараком. Каждый должен был сам относить сапоги в специальный сортировочный барак «Б», а всю остальную одежду в барак № 1. Затем они возвращались в раздевалку и, минуя кассу, куда сдавали документы, деньги и золото, направлялись в баню. Немцы и вахманы пускали против беззащитных людей все средства издевательств, начиная от оскорбления их национальных чувств, кончая избиением и расстрелами на месте. Важно заметить, что все отбираемые у людей личные вещи, золотые и другие ценные изделия, в также женские волосы специальная группа рабочих сортировала, паковала и все это отправляли эшелонами в Германию.
В этом отношении характерно, что все проходившие к помещению «бани» люди должны были поднять руки вверх и стоявший у входа эсэсовец проверял, не спрятано ли у кого-либо в теле золото.
Во 2 отделении Треблинского лагеря, которое совершенно законно назвали лагерем смерти, я работал неделю в октябре месяце 1942 года. К этому времени уже было готово и функционировало первое здание «бани», состоящее из <трех?> камер, второе, десятикамерное, находилось в стадии строительства.
Первые пять дней я работал у первого здания по переноске трупов и два дня на строительстве второго помещения «бани».
Действующая «баня» представляла небольшой широкий домик с герметичной крышей. У входа на самой крыше была установлена сионистская звезда – знак Давида. Поднимаясь по лестнице, входили в коридор. В противоположном конце коридора был установлен мотор, и рядом с ним была расположена комната, в которой жили обслуживающие мотор Иван и Микола.
В коридор выходили, кроме этого, три двери, ведущие в камеры. Размер камер 4×5×2 метра. Пол кафельный, стены оштукатурены. Напротив входной двери была выходная дверь, которая открывалась не обычно – в сторону, а снизу и вверх, так как перемычки были в верхней части дверной рамы. В каждой камере был вывод трубы, идущей от мотора. Вверху на потолке было проделано окошко, через которое унтершарфюрер Шмидт, в ведении которого находилась «баня», наблюдал за тем, что делалось в камере. У этого здания в его тыльной стороне была установлена цементная платформа, на которую вываливали трупы из камеры. Камеры набивали до пределов. У входа в камеры, как правило, с кнутами унтершарфюрер Шмидт, начальник этой душегубки, унтершарфюрер Лефнер, унтершарфюрер Буцков, покончивший впоследствии жизнь самоубийством, шарфюрер Матис, обершарфюрер Кароль, унтершарфюрер Флориан и вахманы Иван и Микола.
Подходя к камерам, люди теряли всякие иллюзии, для них становилось ясно, что предстоит смерть. Все время слышны были страшные крики, стон и плач людей. Немцы и вахманы силой, избивая, вталкивали их в камеры.
Особым зверством отличался Иван. Он вырезал уши, нос, у женщин грудь. Мне несколько раз приходилось быть свидетелем этой страшной картины. Причем, совершая эти чудовищные злодеяния, Иван расходился каким-то зловещим смехом. Работая по переноске трупов, я смог убедиться в том, что тысячи людей умертвлялись удушением. Бывали такие случаи, когда из одной камеры на десяти носилках каждому приходилось четырежды возвращаться за трупом. Таким образом, в одну камеру впускали одновременно по 400 человек. А таких камер было три.
Многие трупы были без ушей, женщины без грудей. У многих из носоглотки выступала кровь. Камеры работали только в дневное время. Небезынтересно для понимания природы смерти людей в камерах отметить такой факт: мотор находился в самом здании, никакого отвода отработанного газа из здания не было[754]. Во время моей работы массового сжигания трупов, как это было в последующее время, не было. Как я уже показывал, дантисты вырывали у трупов все золотые зубы и трупы сваливали в ямы, слегка посыпая землей. Сжигание трупов приобрело массовый характер в ноябре месяце 1942 года. Я видел, как специальные экскаваторы выкапывали ранее сваленные трупы. Видел и так называемые печи, на которых производили сжигание. Устройство такой печи несложное: на подставках с незначительными промежутками уложены рельсы. Причем печи эти устраивали не в ямах, а на поверхности, для обильного притока воздуха[755].
Вопрос: Кроме уже сказанного Вами, какие известны вам еще факты злодеяний немцев в этом лагере?
Ответ: В лагере были две рабочие команды: одна носила повязки голубого цвета и носила название «небесной команды». Ее функция сводилась к уборке перрона и приходящих вагонов. Аналогичная команда из 40 человек носила название «красной команды», так как каждый из них имел красного цвета повязку. Старшими как в одной, так и в другой команде были так называемые капа, их помощниками – форарбайтеры. Однажды, это было в октябре месяце 1942 года, один еврей из небесной команды спросил у вахмана о количестве вахманов в лагере. Унтерштурмфюрер Франц Курт объявил этого еврея шпионом и на глазах у всех повесил его на виселице ногами кверху.