Коллектив авторов – Судоустройство и правоохранительные органы (страница 12)

Ясно, что роль конституционно-политического фактора, сыгравшего для автономизации науки судоустройства колоссальную роль в 1920-е годы, постепенно снижалась пропорционально стабилизации системы советского суда. Имелись для этого фактора и свои «естественные» для того времени границы, поскольку о разделении властей, появлении подлинно независимого суда, самостоятельности судебной власти и т. п. речь тогда, конечно, не шла и идти не могла. Выполнив свою миссию, теоретический поиск вертикальных связей между конституционным порядком и новым «народным» судом получил отражение в советских конституциях, после чего по сути был исчерпан.

После утраты «живой» и политически актуальной опоры в виде поисков нового конституционного порядка и новой формы суда науке судоустройства ничего не оставалось, кроме как черпать теоретическое обоснование своей автономии исключительно в теории судебного права. Именно в этом состоял основной нерв научных дискуссий в 1930-е – 1940-е годы. Большинство видных ученых отстаивало идеи судебного права и автономии судоустройства (А.Я.Вышинский, М.С.Строгович, С.А.Голунский, Н.Н.Полянский и др.)¹³⁴. Другие, среди которых наиболее видное место занимал проф. М.А.Чельцов-Бебутов, резко критиковали теорию судебного права, полагая в дореволюционном духе, что судоустройство должно быть частью уголовно-процессуального и гражданского процессуального права, поскольку нельзя анализировать организацию суда вотрыве от его деятельности, а близость гражданского и уголовного судопроизводства является сильно преувеличенной и касается лишь отдельных положений¹³⁵.

Ко второй половине 1940-х годов эти научные подходы сформировались окончательно, выразившись в теоретическое противоборство двух линий дальнейшего развития. Сторонники первой из них настаивали на необходимости свертывания автономии науки судоустройства и восстановления судоустройственного материала в рамках наук гражданского и уголовного процессов с расширением последних. Сторонники второй им категорически возражали, отстаивая «признание единства процессуального права, единства судопроизводства», из чего в судоустройственном смысле «следует, что правовые формы, регулирующие советское судоустройство и оба вида судопроизводства (уголовное и гражданское), образуют единство, сложный комплекс, единую и в то же время сложную отрасль советского права, которую можно назвать процессуальным правом или судебным правом»¹³⁶. Иначе говоря, судоустройство должно оставаться автономным, но не само по себе, а в рамках доктрины единого судебного права, становление которого должно завершиться получением общепризнанного места в системе права.

На определенном этапе показалось, что сторонники первого подхода одержали верх. Это в тот момент смотрелось бы даже органично, учитывая определенную реставрацию классических несоветских правовых и государственных подходов, имевшую место в 1940-х годах, прежде всего в условиях Великой Отечественной войны, когда идеология коммунистического интернационализма естественным образом сменилась патриотизмом и востребованностью других ценностей. Именно тогда вместе с восстановлением «старых» офицерских воинских званий, георгиевских лент на некоторых орденах, погон, министерств (вместо народных комиссариатов) и т. п. были одновременно восстановлены юридические факультеты в рамках университетов, преподавание на них римского права и некоторые другие атрибуты прежнего правового режима, казалось бы, навсегда похороненные в нашей стране вместе с революционными событиями 1917 г. В связи с этим нет ничего удивительного, что осенью 1944 г. был «поставлен вопрос о ликвидации судоустройства как самостоятельной дисциплины и слиянии ее с курсами уголовного и гражданского процесса»¹³⁷, т. е. восстановлении того положения, которое имело место до 1917 г. Ликвидация не состоялась, однако сама дисциплина осталась в подвешенном состоянии, поскольку «согласно указаниям Управления учебными заведениями НКЮ СССР, судоустройство не было включено ни в одну из кафедр», что вызвало уже требование воспрянувших сторонников противоположного подхода включить его в «кафедру судебного права»¹³⁸.

Какое-то время научно-теоретическая борьба вокруг судоустройства еще продолжалась, но недолго. Самое парадоксальное, что поражение в ней к началу 1950-х годов потерпели сторонники обеих непримиримых точек зрения: судоустройство так и не вернулось в курсы уголовного и гражданского процессов, но и теория судебного права дальнейшего развития не получила, будучи на долгие годы предана забвению.

В результате наука судоустройства автономию сохранила, но лишилась последней теоретической подпорки в виде доктрины судебного права. В таком состоянии долго она просуществовать не могла, поскольку вне прямой связи с уголовным и гражданским судопроизводством или хотя бы неким судебным правом немедленно рассыпалась идея судоустройства в широком смысле, обнимающего также организацию органов расследования, прокуратуры, адвокатуры, чье нахождение «внутри» науки судоустройства можно объяснить лишь через процессуальные механизмы, когда их деятельность «связана с судом и направлена на содействие суду восуществлении правосудия»¹³⁹.

Начались долгие годы «мытарств» и «блужданий», в ходе которых судоустройство утратило наименование, статус отрасли права в системе права, самостоятельной науки и т. д. Сохранились разве что само правовое понятие и уважение к нему, периодически проявлявшееся в наименовании некоторых законодательных актов советского периода.

Так, уже в 1954/55 учебном году в учебный план юридических факультетов университетов вносится изменение, в соответствии с которым курс судоустройства заменяется курсом «Организация суда и прокуратуры в СССР», а наряду с ним вводится курс «Прокурорский надзор в СССР»¹⁴⁰. Почти одновременно появляется и первый учебник по переименованной дисциплине, принадлежащий перу профессора Д.С.Карева¹⁴¹, а вскоре и первый учебник по прокурорскому надзору¹⁴². Д.С.Карев пытается еще утверждать в новом учебнике, что организация суда и прокуратуры – это самостоятельная отрасль права, являющаяся «частью советского судебного права»¹⁴³, но скорее по инерции. Как справедливо отметил профессор М.С. Строгович, если исходить из того, что речь идет лишь о поиске оптимального наименования, то «новое наименование не лучше, а хуже прежнего наименования судоустройства», поскольку называет прокуратуру, но не называет, допустим, адвокатуру¹⁴⁴. Но дело здесь, конечно, не только в наименовании.

Именно М.С. Строгович был тем ученым, который до конца отстаивал науку судоустройства, пусть и в более широком и достаточно спорном контексте доктрины судебного права. Однако его призыв, что «нет никаких оснований отказываться от понятия судоустройства и следует его восстановить»¹⁴⁵ для обозначения соответствующей отрасли науки и учебной дисциплины, услышан не был. В таких условиях серьезных научных перспектив у «организации суда и прокуратуры», конечно, не существовало, что не всегда благоприятно сказывалось на изучении проблем судоустройства, особенно на фоне бурного развития в тот же период науки прокурорского надзора. Переименование в конце 1970-х годов дисциплины «Организация суда и прокуратуры» в дисциплину «Суд и правосудие в СССР» имело значение лишь с точки зрения учебного процесса. В научном смысле оно, разумеется, ничего не изменило, да и не претендовало на это.

Исследования тех или иных судоустройственных вопросов продолжились, конечно, и после событий 1950-х годов, особенно в период принятия Конституции СССР 1977 г., основанных на ней законодательных актов. Выходили научные статьи, монографии, в том числе коллективные. Многие из них отражали высокий уровень научного анализа¹⁴⁶. Однако общая система науки судоустройства в этот период отсутствовала, до конца не ясны были не только ее объем, пределы, но и наименование, если где-то и сохранявшееся, то скорее в виде наследия прежних этапов развития (дореволюционного и раннего советского). Непреодоленной оставалась и проблема судоустройства в «широком смысле», т. е. теоретической возможности и необходимости рассматривать здесь в научном смысле организацию не только судов, но и прокуратуры, адвокатуры, органов расследования.

В такой ситуации на излете советской эпохи возникает и начинает бурно развиваться теория правоохранительных органов, которая дает новый импульс исследованиям по организации судов, но под другим углом зрения – как центрального правоохранительного органа. Это позволяет рассматривать здесь организацию и других органов, способствующих правосудию (прокуратура, адвокатура и т. п.), но не как «судебных», а как «правоохранительных». Концепция правоохранительных органов получает официальный статус в 1988 г., когда наименование многострадальной учебной дисциплины вновь изменяется – с так и не прижившегося «Суда и правосудия в СССР» на «Правоохранительные органы». В каком-то смысле можно сказать, что концепция правоохранительных органов является последней крупной советской научной разработкой в интересующей нас сфере, завершившей период теоретического «безвременья», длившийся около 30 лет¹⁴⁷. Причем речь идет о разработке удачной и долговременной, учитывая, что она без труда пережила распад СССР.