Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 68)

Ну да, астенический синдром.

И поэтому даже такой сильнейший шок, как от гибели «Курска», а теперь от событий на Дубровке, — это минутное состояние. Психологи знают, как быстро и сложно перерождаются чувства: сопереживание — и затем откат: отторжение, нежелание слушать — перестаньте об этом говорить, хватит. Тем более что сама драматургия событий была чрезвычайно сложна. И если уж мы говорили о власти… Получилось так, что власть всеми своими действиями — второй чеченской войной и всей политикой античеченской — фактически спровоцировала произошедшее и предложила не обсуждать его цену. И население приняло эти условия. Вообще говоря, страшные для общества, настоящего и будущего.

Было бы важно теперь вернуться и буквально хронометрировать, просчитать: когда был шок, когда он перерос в сочувствие. В эти периоды информация шла практически нецензурированная, в том числе внутренне — журналистами. Потом власти опомнились. Что никаких переговоров не будет, компромисса не произойдет — это с самого начала было ясно. Но с течением времени явно начала побеждать сторона, которая говорила: надо этих бандитов додавить, на этом въехать в Чечню и там их добить, любой ценой, несмотря ни на что, народ нас поддержит. И дальше пошло: кто-то из журналистов сам себя уговорил, кому-то запретили распространяться, кому-то сказали: думай, на кого голос поднимаешь, и т. д. И уже другой характер информации, другие голоса зазвучали в телевизоре. Потом все закончилось, и власти сказали: «Отличная операция». И с чего начали все, кто обозревал эту операцию? «Правоохранительные органы провели операцию превосходно». И это несмотря на огромное количество погибших. Откуда такая внезапность и жестокость? Почему убили всех террористов? Если готовились применить газ, почему не были готовы к спасению такого количества людей? Многих можно было спасти, пока они лежат без помощи на крыльце и пока их перекладывали в холодные автобусы, которые тоже неизвестно когда поехали…

Реакция на события вокруг «Норд-Оста» — типичный пример смены самых острых чувств. Чувства не держатся, перерождаются, если не отлить в некие формы. Что и произошло. Началось отторжение, отвращение. А дальше — опять возврат к равнодушию, скуке и т. п.

Так как раз литература и должна, по идее, быть тем институтом, который задает эти формы, образцы поведения.

Именно. Именно. Вообще-то говоря, в развитом обществе таких институтов существует много. А в России, а потом и в Советском Союзе всегда так складывалась история, что фактически, кроме искусства, а в искусстве, кроме литературы — литературоцентричная страна, других институтов для этого не было. Но ведь одной литературы недостаточно.

А что обязательно должно быть еще? Религия?

Не только. В современном обществе сложилась и работает целая система соответствующих институтов. Есть публичная сфера независимых массмедиа. Есть правовая система. Или гражданская религия. Вне этих форм общество не держится, рассыпается, как песок.

Традиционно «образцы», модели «делания жизни» читатель ищет в литературе мемуарной, биографической.

Интерес к мемуарам, биографиям, автобиографиям как будто бы заметен и вроде понятен. С одной стороны, при неопределенности или неприглядности настоящего — ностальгия по прошлому, хотя бы и придуманному, но утешительному. Историческая проза, чаще всего — державно-патриотических кондиций, всю вторую половину 1990-х годов держится в первой тройке жанров, наиболее популярных у широкого читателя.

С другой стороны, дефицит авторитетных людей и влиятельных образцов, к которым можно было бы присмотреться, прикинуть их на себя. (ЖЗЛ, серия «Жизнь в искусстве» и даже «Пламенные революционеры» были в свое время, в 1970-е годы, очень популярны у городской интеллигенции и в столицах, и в глубинке).

Но нынешние биографии, которые россыпью лежат на прилавках и в киосках у метро и вокзалов, — это ведь биографии звезд, их взлетов и скандалов. В этом смысле они близки не павленковской или молодогвардейской ЖЗЛ, а вплотную примыкают к таким изданиям, как «Караван историй», либо — для тех, кто победней и попроще — «ТВ-парк» или «7 дней», с их калькированными историями из частной жизни эдаких новосветских модных «львов» и «львиц»: вот вам «герой сезона», вот «имидж фирмы», вот «лицо недели» — здесь другие авторитеты, иные мерки времени. (Кстати, рамку и критерии отсчета для широкой публики вообще задают сегодня вот такие техники массовой обработки, нормы шоу-бизнеса — все эти телевизором растиражированные, многократно повторяющиеся и, в отличие от книг и журналов, до каждого угла добирающиеся промоушены, рейтинги, реклама, пиар, самодемонстрация, обращенные к глазу, осязанию, обонянию, которые слабо контролируются разумом, плохо поддаются выражению словом, лучше — мычанию, причмокиванию, «уау».)

Поступок и его показ, разыгрывание, обезьянничанье, симуляцию в границах такого мира уже не различают: «Как напишем, так и будет», «Не показали — значит, этого нет» (по сути, чистейшая шизофрения). Индустрия ненасытных и агрессивных массмедиа, для которых как будто нет сдержек и которым, как нас хотят небескорыстно убедить, нет альтернатив, на этом и строится.

Сегодня уже говорят без обиняков: пиар — критерий искусства, произведение искусства — то, что раскручено, искусство — все то, что называет себя искусством.

Теодор Адорно еще в 1940-е годы заметил, что в журнале «Лайф» отличить рекламные образы и тексты от редакционных, «авторских», практически невозможно, здесь все есть реклама (самореклама).

Отсюда центральная фигура — не автор, а издатель, менеджер, глава отдела маркетинга; не текст, а книга, точней — серия, торговая марка, бренд и, еще лучше, объединяющий все это и их всех «проект».

Пока о себе как о «проекте» рассуждал, скажем, Децл[18], это было даже забавно. Когда замолчал литературовед и переводчик Григорий Чхартишвили, а в его обличье появился на ТВ-экранах и его голосом заговорил «проект Б. Акунин», было любопытно наблюдать, насколько продуктивны грамотно использованные пиар-технологии для «раскрутки» писателя. Там ведь было много чего: и спектакли, и телефильм, и саундтрек, и рекламные «растяжки» на улицах, и «Фандоринская игра» на «Эхе Москвы», и смена — уже Акуниным — жанра (продолжение «Чайки» и «Гамлета»). Когда я поняла, что очередным литпроектом становится Татьяна Толстая, было грустно. Не знаю, как на вас, а на меня ее рассказы в 1980-е годы впечатление произвели. А тут игра, в которой не ты себя выстраиваешь, а некто выстраивает нечто, чем в дальнейшем должен стать ты. Для начала — очень точно развернутая книжная серия, где сперва — эпатажная «Кысь», претендующая на место последнего русского романа XX века, а уже потом — те самые, двадцатилетней давности рассказы (собственно литература), для прежде не читавших создающие эффект писателя в развитии, потом — мысли вслух, эссеистика… Но «проект» тре-бует публичности. И уже газеты пишут, что писательнице Татьяне Толстой предложили стать «лицом» линии готовой одежды для полных Джанфранко Ферре «Форма», — и не важно, согласилась она или отказалась, в конце концов. Штамп шоу-бизнеса поставлен. Следующий шаг — ипостась телезвезды: роль ведущей в передаче «Школа злословия», современном аналоге салона левтолстовской Анны Павловны. Сначала с тобой очень заинтересованно, на публике, поговорят, а потом, за спиной, на кухне, обсудят. Такой урок двоедушия на всю страну. Вот вам и вожделенный «писатель на телеэкране»…

Сейчас продается уже не «рукопись» (о «вдохновенье», понятно, и речи нет) — продается проект: проект-автор, проект-книга, журнал или передача, проект-серия или библиотечка. В таких условиях на авансцену публичной жизни и выходит уверенный, напористый, вполне циничный пиаровец, полагающий и уверяющий остальных, будто «впарить» можно решительно все, «пипл схавает». А с другой стороны, нравы дворовых посиделок, салона, если не кухни (попробуй их сегодня различи!) выносятся на телеэкраны и страницы глянцевых журналов как образ и образец «общества». Так что нынешние, казалось бы, индивидуальные мемуары или автобиографии не просто погружены в эту магнитную среду — они в ней созданы или, по крайней мере, по ее законам будут восприняты.

Дело в том, что звезда — это определенный тип или даже определенная конструкция человека: он слеплен из нереализованных ожиданий публики — в социологии его называют «ориентированным извне», в отличие от «ориентированного изнутри», а тем более от «автономного», самозаводящегося и самоуправляющегося. Между тем биография в европейской культуре — и скроенный по той же мерке роман воспитания, или, по-немецки, образования (Bildungsroman), формирования своего образа (Bild), своими же руками, по собственному разумению и известно по чьему подобию — создавалась как форма самоосознания именно автономной, самодеятельной личности, не нуждающейся в школьной указке и подсказке «взрослых». Поэтому в ее склад и строй, в «поэтику» заложены совсем другие смыслы — к сенсации, скандалу, самоназначению и самодемонстрации (всем этим способам разгрузки от непосильной индивидуальности для слишком слабых переходных характеров, для слишком вялых и неопределенных, промежуточных эпох) отношения не имеющие. Про себя и свое поколение в 1920–1930-е годы Лидия Яковлевна Гинзбург жестко писала: «Из чередования страдательного переживания непомерных исторических давлений и полуиллюзорной активности — получается ли биография? Уж очень не по своей воле биография». Что же говорить про нынешнюю ситуацию? Можно сказать, что после советских стальных закалок и проверок на дорогах постсоветское общество получает и усваивает сейчас модели массового человека, конвейерную штамповку и расфасовку, не пройдя обработки на индивидуальном уровне.