Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 70)

Вот что в Москве носят.

Вообще говоря, судьба толстых журналов здесь наиболее показательна. Можно говорить (как, скажем, и в 80-е годы XIX века в России) о своего рода «конце журнальной эпохи». Тогда на их место пришла газета, тонкий журнал, теперь идет модная глянцевая периодика для более обеспеченных, тонкие женские и околотелевизионные журнальчики с модой и уютом, культом здоровья и картинками светской тусовки для тех, кто поскромней. Интернет для технически грамотной, коммуникативной, знающей языки молодежи. То, что происходит с литературными журналами сейчас, — это не жизнь, а доживание. Я сам на этих журналах вырос, и пишу для них, и даже в редколлегиях состою. И посылаю молодых ребят, чтобы печатались… Но ведь это так. Есть тип журнала, сложившийся в определенных исторических обстоятельствах, созданный определенным типом людей в расчете на определенный тип читателя, — и он не может быть всеобщим и всемирным, и на все времена. В нем должно что-то серьезно меняться. Функция другая.

Я тоже так считаю. Но при этом, когда вы говорите, что литература делается вне толстых журналов, во мне все протестует. Издательские серии современной отечественной литературы, о которых вы говорите, практически целиком заимствуются из журналов. Даже те, что декларируют сугубую самостоятельность выбора.

Давайте построим цепочку, точнее, систему шлюзов. В 1960–1970-х, даже в начале 1980-х годов литература делалась в журналах для большого круга гуманитарно образованных читателей по всей стране. Тиражи по 100, 200, 300 тысяч экземпляров — пока подписка ограничивалась, и в 700 тысяч, а то и два миллиона, в годы перестройки, литература делалась в них. Сейчас, мне кажется, литература делается в них для литературной критики. Чтобы эта литература стала событием для более широкого читателя, она должна перейти в книгу.

О, так кто ж против этого будет возражать.

Так этого же не было в 1970-е годы, издательство сегодня — совершенно другая структура. Что такое было издательство «Художественная литература»? Огромное государственное заведение, фабрика, которая просто обладала возможностями тиражировать то, что уже состоялось как литература.

Я говорю о другом — именно делании литературы. Находят авторов журналы.

Согласен. Пока еще процентов на 70 — журналы.

Хорошо, вот закрытая, к сожалению, серия Бориса Кузьминского в «ОЛМА-пресс». Он говорил: я буду печатать исключительно новое, только свое. Азольский прошел через журналы, Сергей Носов прошел через журнал, Плешаков прошел, Чижов, Стахов прошли…

Нет противоречия. Конструкция литературы другая. Чтобы произведение состоялось как событие для читателя за пределами литературного круга, должен подключиться супериздатель. Со своим именем, имиджем, серией. Игорь Клех вот придумал серию — на какое-то время дай ей бог продолжаться.

Конечно. Хотя пока в этой серии тоже книги все итоговые и для узкого круга.

Посмотрим. Так вот, конструкция теперь такая: есть толстые журналы, которые что-то отбирают, печатают, выносят на суд литературной критики, — и дальше начинается собственно внутрилитературная жизнь: какая-то тусовка, какие-то разговоры, из которых что-то такое вываривается к периоду присуждения ежегодных премий и т. д. К делу подсоединяется издатель, переводит в серийную форму. Тогда это становится событием для глянцевой критики (это мы знаем, что литературное произведение существует не в виде книжки, а в виде текста, но для них-то события не было, пока книжка не вышла), и от нее эти книжки идут в околоуниверситетскую, полумолодежную среду уже как модная книга. Сложился такой механизм. Его не было в 1970-е годы. Журналы тогда по функции соединяли в себе первичную публикацию и первичную оценку текста с расширением аудитории. Сегодня журнал функцию расширения своей аудитории уже не несет. И видимо, не может нести. Потому что аудитории нужен уже первично отобранный и оцененный материал. В виде книги. С аннотацией на задней обложке.

За журналами 1960–1970-х годов, меньше — 1980-х, стоят идеология и писательская группа. Сейчас этого практически нет. Кроме «Нашего современника».

Ну, в простейшем виде на левых-правых разделились.

Все остальные работают на одном и том же культурном поле. А раз нет явно выраженной идеологии, следовательно, не работает публицистическая часть журнала. Ведь все, что мы говорили до сих пор, касалось первой, литературной тетрадки. Получается, что та публицистика, которая печатается сегодня, нынешнему читателю в нагрузку, действительно лучше книжку купить с аннотацией.

Все так. Но давайте опять раскрутим как бы с самого начала, да? Конечно, тогдашние журналы были государственным порождением, но сейчас мы это отметаем в сторону, не это нас интересует. Это был канал коммуникации. Явно, что он соединял в себе по особенности тогдашнего общества, советского (как дачка подмосковная — здесь надставочка, потом еще надстроечка, потом сарайчик, потом баньку пристроили), несколько разных типов групп, которые говорили и к которым обращались, и в этом несколько разных функций. Во-первых, они соединяли «первых» — читателей и «третьих», поэтому был нужен большой тираж. Во-вторых, они соединяли функцию оценки и вынесения образца для этого широкого читателя с самой выработкой языка, на котором можно говорить. В-третьих, они соединяли обсуждение литературных проблем с общественными. Сейчас, мне кажется, дело идет к размежеванию этих типов журналов. Все время силятся появиться журналы, в которых бы действительно вырабатывались языки разговора о литературных проблемах. Потому что они не внутри толстых журналов должны вырабатываться и не в глянцевых журналах, которые используют уже готовые языки, как Сорокин. Они должны вырабатываться в собственно интеллектуальных журналах, которых на Западе пруд пруди. Во Франции несколько десятков журналов только поэзии. У нас один «Арион», и тот силами Алехина держится. И реально там, конечно, выработки языка поэзии нет, именно потому что он один.

Как только создается поле с несколькими собеседниками, начнется выработка языка. Одни будут на себе экспериментировать, пробуя вырабатывать языки: художественные, публицистические, интеллектуальные, психологические. Другие — применять эти языки в разговоре с более широкими группами. Третьи — пародировать эти языки и, как литературные шашли, разъедать их изнутри и критиковать, чтобы не стояла на месте ситуация. Но для этого журналов должно быть по типам больше на три этажа и по количеству больше на два порядка. Они должны исчисляться сотнями. Тогда возникнет возможность для региональных инициатив выговориться. В Америке в каждом университете по нескольку литературных и литературно-интеллектуальных журналов.

Любая группировка, едва возникнув, получает журнал, трибуну, и начинается работа. Через пять лет выходит антология. Например, уже в 1995 году — несколько конкурирующих антологий американской поэзии первой половины 1990-х. И каждая листов на тридцать.

Вы сказали: «Начинается работа». А я по нашему журналу вижу, как за последние лет пять истончился слой людей, которые готовы работать — читать, анализировать, писать статьи, вкладываться, у которых есть для этого инструментарий… По пальцам можно пересчитать.

Верно. Согласен.

Критика все больше сводится к самовыражению, с одной стороны, и отработке заказа — с другой. Даже в толстом журнале. Десять лет назад это представить невозможно было. Чтобы я Дедкову сказала: Игорь Александрович, напишите мне вот об этом и возьмите вот эту книжку, вот эту и вот эту?! Его просили написать о прибалтийской литературе, потому что знали — это сфера его интересов. Когда я уговаривала его написать для «Дружбы народов» о первой книге астафьевских «Проклятых и убитых», я знала — он в материале военной прозы как мало кто другой, и была уверена — честнее, бескомпромисснее не напишет никто. Он не принял роман. Мы напечатали эту статью — очень жесткую («Объявление вины и назначение казни» она называюсь) и, на мой взгляд, чрезвычайно важную и для нашего, читателей, понимания войны, и для самого Астафьева.

Сегодня очень симпатичный мне человек и талантливый писатель, который работает весьма профессионально и как критик, говорит: «Если тебя устроит, я вечерком в воскресенье напишу об этой книжке страничек пять. Извини, но дальше я с этим копаться за те копейки, что вы заплатите, не буду, меня жена не поймет». Вроде бы в шутку говорит, но мы-то оба понимаем, что почти всерьез. Профессиональная работа — под заказ. Сегодня на вопрос, о чем будет следующая статья, известный, активно работающий критик говорит: «А может, вы предложите тему?» Предлагаю. Даю книжки. Ухватился, написал. И собой доволен.

Наташ, согласен. Это значит, что, вообще говоря, не вырабатываются точки зрения, а демонстрацией меня как субъекта становится чистое письмо — не точка зрения, а сам факт словоизлияния.

Какие сотни журналов, какая работа, когда можно иметь имя и имидж просто потому, что у тебя бойкое перо — бог дал — и нахватанность в верхнем слое культуры. И не прибыльно, в глянце другие деньги платят.

То, о чем вы говорите… Ничего никогда в истории не повторяется, но характерно, что все время гайка срывается на одном и том же месте. Побеждают социальные обстоятельства. Вокруг рынок, нужно заработать, у приятеля это есть, а у него самого нет и так далее, — и, хочет не хочет, он переходит в глянец или уезжает в Америку на два года…