…или пишет для телесериалов: в лучшем случае — свои сценарии, в худшем — диалоги для чужих.
Повторяется ситуация второй половины 1920-х годов. Про которую тогда же Эйхенбаум и Тынянов сказали, что социальные обстоятельства побеждают литераторов. Но, мне кажется, одновременно мы сталкиваемся с кризисом или, лучше сказать, коллапсом (кризис все-таки оставляет возможность выздоровления, а я пока что не вижу таких обещаний), параличом коммуникаций. Все говорят, говорят, говорят, говорят, но ощущение того, что коммуникации нет. Каждый дует в свою дуду.
Но это не только в литературе — и в политике, во всем обществе.
Именно. Это вещи надындивидуальные и не только литературе свойственные. Характеристика состояния общества. Второе, что с этим связано, — паралич конструктивной субъективности. Субъекта не как механизма для словоизлияния, а как производителя точек зрения, идей, образов мира. Глухота к другому. Меня поразило — в выпущенном незадолго до ярмарки «Non/fiction» издательством «НЛО» отличном сборнике «Венгры и Европа» современная писательница Анна Йокаи говорит: «Европа, не теряй своего исходного качества — умения поставить себя на место другого». Вот! Если это качество есть — будет разговор, журнал, будет передача. Если оно есть.
В начале 1990-х современная словесность была раздавлена лавиной возвращаемой литературы. Не кажется ли вам, что сегодня подобную угрозу несет литература переводная? И засилье массовой, зашлаковывающей мозги, и серьезная — в силу того, что осмысливает проблемы, до которых у отечественных прозаиков руки не доходят?
С одной стороны, переводная литература (опять-таки не столько тексты, сколько издания, книги) все еще растет сегодня, как и «оригинальная» словесность, на самых острых и явных дефицитах позднесоветского общества — на том, чего не хватало или чего было «нельзя». Отсюда детективы, лавстори, книги для детей, обиходные справочники, массовые энциклопедии по любым предметам — все в глянце, с цветными картинками, километрами и тоннами.
С другой — расцвела «классика» как принцип издания, оценки, отношения к тексту, к культуре — не как к личному «вызову» («challenge» Арнольда Тойнби), а как к ответу, да еще в кроссворде. В подобном статусе «неприкасаемых» может оказаться сегодня не только остроактуальная гуманитарная книга (так издали и не прочли, скажем, «Истоки тоталитаризма» Ханны Арендт), не только запрещенный в свое время и куда как нужный в наше исследователь-аналитик (к примеру, точно так же непрочитанный Эрвин Панофский или Норберт Элиас), но и вполне расхожая продукция популярного сегодняшнего детективщика или фантаста, которую, допустим, «Терра» или «Эксмо» издадут в виде многотомного собрания сочинений в твердой обложке, с иллюстрациями и проч. Важно, что и первое, и второе — продукты готовые, отобранные, расфасованные и упакованные. Самостоятельная рефлексия по их поводу, коллективная дискуссия, новые подходы, проблематичность прежних оценок — все эти моменты не возникают. Критика и критики не нужны — их сменяют аннотация и реклама (опять-таки принцип массового глянцевого журнала).
И, с третьей стороны, возникла «мода» — как способ ориентации в потоке образцов, как тип организации культуры (организации «события» или «репутации», например). Модные переводные книги, серии стали визитными карточками, рыночными брендами нескольких новых частных издательств, которые и сами благодаря им стали модными — «Амфора» или «Азбука», «Симпозиум» или «Иностранка». Сложилась — то же можно сказать про издания двух первых типов — и своя публика модных переводных книг и их авторов («культовых», как их стали называть в этой среде). Ее составляет образованная, околоуниверситетская молодежь двух столиц и крупнейших городов страны. Здесь — беру, разумеется, обобщенный, типовой вариант, а не уникальные случаи и не отдельных людей — переводную книгу будут читать, только если она получила соответствующую пометку, знак модности на этой неделе, в этом сезоне. А «метят» ее такие же «модные» авторитеты, источники рекомендации — несколько обозревателей на сетевых сайтах, в нескольких газетах и глянцевых журналах, которые именно для данного контингента и значимы. Критика принципиально не нужна, практически отсутствует и в данной среде, хотя и по другим причинам, чем и названных выше примерах.
Разговоры о модной литературе, видимо, становятся модой.
Один из недавних ерофеевских телевизионных «Апокрифов» был посвящен теме «модный писатель» и утверждению того, что время требует такой формы существования в культуре. Кстати, знаете, кто такие, по мнению гостя программы Юрия Грымова, Чехов, Толстой и Достоевский? Ни за что не догадаетесь. Я-то, по простоте душевной, думаю, что это личности, которые во многом определили мировую культуру XX века. Так нет же, им отказано даже в праве быть людьми, они не кто, а что — бренды. «Мода — читать, а не читать о моде» — текст двух, судя по фотографиям, юных леди — Насти Вирганской и Жени Куйды, опубликованный 28 ноября «Новой газетой» в рубрике «Для тех, кому больше 10». Список авторов для модного внеклассного чтения, адресованный тинейджерам, — с потрясающими мотивировками. Скажем, что чтение — из числа «актуальных в начале XXI века примочек».
Между прочим, обратите внимание: подготовленное вами собрание Борхеса рекомендуется читать полностью.
Итак:
Борис Акунин. Что? Абсолютно все проекты. Почему? Невозможно не упомянуть Акунина в связи с этим словом. Хотя повальная мода на Акунина уже прошла, однако этому человеку нужно отдать должное: сумел поднять уровень читателя, воспитанного до него на красочных книгах в мягкой обложке Марининых и Донцовых; возбудил интерес к действительно качественной литературе. Без него весь нижеперечисленный список писателей был бы очень и очень далек от молодежи.
Джоан Роулинг. Что? Серия из четырех уже изданных и трех планирующихся книжек о Гарри Поттере. Почему? Потому что всем хочется впасть в детство и время от времени прочесть на ночь не что-нибудь, а именно сказку. Книги действительно интересные и такие… ностальгические, что ли.
Пауло Коэльо. Что? «Вероника решает умереть», «Алхимик», «Пятая гора», «Дьявол и сеньорита». Почему? Примерно по тем же причинам, по которым был моден «Маленький принц» Экзюпери. Все книги Коэльо — небольшие по размеру притчи на бессмертные темы. А темы и называются бессмертными потому, что они всегда в моде.
Ричард Бах. Что? «Чайка Джонатан Ливингстон», «Иллюзии». Почему? Да потому, что «Чайка…», например, способна выводить из депрессии.
Хулио Кортасар. Что? «Слюни дьявола», «Счастливчики». Почему? Потому что безумно трудно читается. По логике, кто прочел — тот самый умный. Быть умным модно — вот и вся цепочка.
Джон Фаулз. Что? «Волхв», «Червь» и, конечно, «Коллекционер». Почему? Потому, что современно, психологично, да и сюжеты очень даже!.. Несмотря на то что «Коллекционер» — триллер. Но в отличие от множества современных триллеров — не шаблонный. Сюжет боевика удачно сочетается с умными мыслями по ходу дела.
Патрик Зюскинд. Что? «Парфюмер». «Контрабас», «Голубка». Но прежде всего «Парфюмер». Почему? Потому что, как правило, после прочтения народ минуты две сидит в ступоре по непонятным для них самих причинам. Книга о чем-то более обычном, чем все предыдущие, — о человечности. И о том, чем становятся в ее отсутствие люди и как ее потом ищут.
Татьяна Толстая. Что? «Кысь», «Двое», «Ночь», «День». Почему? Если говорить о самой нашумевшей книге «Кысь» — из-зa гротесковости в изображении нас же. Потому что необычно и, кроме того, безумно грустно. Грустно, когда описывается Земля в будущем: вечно либо все вымирают, либо мутируют, либо еще что-нибудь не как у людей.
Энтони Берджес. Что? «Заводной апельсин». Почему? Из-за простоты в сочетании с описанием очень сложных вещей. Вроде идеи о том, что нельзя решать за другого человека: ему дороже — репутация или возможность жить, как он хочет. Способно вышибить скупую слезу.
Милан Кундера. Что? «Невыносимая легкость бытия», «Бессмертие», «Шутка», «Вальс на прощание» и т. д. Почему? Мода на Кундеру началась с моды на старое французское кино. Повод — экранизация главного романа, «Невыносимая легкость бытия» с Жюльетт Бинош. О нем чаще любят вспоминать юные девушки — грустный и романтический стиль Кундеры близок скорее им, да и названия очень и очень красивы. У многих знакомство с книгой на этом заканчивается.
Милорад Павич. Что? «Внутренняя сторона ветра», «Звездная мантия», «Пейзаж, нарисованный чаем», «Хазарский словарь» и т. д. Почему? Имя Павича как давно признанного мастера часто упоминают на различных тусовках. Мода на него началась давно, приблизительно с момента американских атак на Югославию. Тогда было модно (если это вообще может быть модным) сочувствовать сербам.
Карлос Кастанеда. Что? «Отдельная реальность», «Учения дона Хуана», «Путешествие в Истклан». Почему? Кастанеда моден в связи с Пелевиным и общим пристрастием молодежи к травке и психотропным средствам. Очень модно считается произнести его имя во время разговоров о наркотиках — можно скосить за профессионала.
Илья Стогоff. Что? «Мачо не плачут», «Революция сейчас», «Камикадзе». Почему? Сразу после появления «Мачо не плачут» стала одной из самых модных книг в тусовке, как только может стать модным произведение известного питерского тусовщика и одновременно журналиста о своих похождениях.
