Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 67)
Российское интеллектуальное сообщество на таком фоне выглядит, пожалуй что, анемичным и суетливым одновременно. Не из-за этой ли анемии, астенического синдрома, который вовсе не ограничивается интеллектуальными кругами, а охватывает преобладающую часть населения России, некоторые из более молодых, а то и среднего возраста литераторов, деятелей искусства, менеджеров культуры, наиболее нетерпеливых, чувствующих дефицит признания и поддержки, ищущих быстрого действия и немедленного отклика, пытаются разыграть сегодня карту политического и эстетического радикализма, вгоняя, по устному выражению Ю. Левады, гексоген прямо в кровь? Для меня в интеллектуальном пейзаже послевоенной Германии — ограничусь приведенным списком — важно и явно совсем другое: чрезвычайное, особенно если учитывать давление самых неблагоприятных экономических и социальных обстоятельств, многообразие идей и подходов к проблемам общества, культуры, человека. Радикализм выглядит в этих рамках достаточно маргинальным. И более ранние (1920–1930-х годов), и более поздние («ревущих шестидесятых») радикальные альтернативы в политике, идеологии, культуре кажутся мне вовсе не условием подъема и расцвета, этаким (характерный лексикон!) вливанием «свежей крови», а, напротив, рывком в сторону той части интеллектуалов, которая не выдерживает нового вызова, новых уровней напряженности творческого, мыслительного, морального существования. Это, напротив, попытка снизить резко выросшую после Первой и Второй мировых войн сложность моральной, интеллектуальной, культурной ситуации. Попытка как можно скорее и не особенно задумываясь о последствиях (нередкое для переломных периодов самоощущение новобранцев и однодневок!) справиться с самыми острыми проблемами многократно увеличившейся в них условиях ответственности интеллектуалов через идеологическое упрощение картины мира: фашизм — коммунизм, правые — левые, интеллектуалы — власть и т. п.
Или пробовала уйти — как символисты это сделали. Мне кажется, они попытались, чуть ли не впервые, если об опыте группы говорить, не просто уйти от политики, а взять регистром выше. Бродский говорил: если нота не дается — возьми регистром выше. Они попытались выйти в другие уровни существования. Символистская эпоха — время философских, религиозных, литературных поисков, тогда, собственно, идея современной культуры у нас начала формироваться, приобретать какие-то черты. Это было движение в сторону, как всегда сложное, движение к Европе, ко всему миру. Другое дело, что не получилось. Но они хотя бы попытались это сделать. Как попытался сделать Бродский — и получилось. Не просто сменил страну, но и регистр — и оказалось возможным. Получилось.
Ну… да. Ограничить себя здесь, на земле, и пойти по вертикали в небо. Ну, вообще говоря, поэтам как раз такой путь и показан. Прозаикам что делать? Проза-то из земли растет. Так просто отсюда не уйдешь. За небо надо держаться, поглядывать на небо, иначе дыхание кончится, жить будет невозможно, но раз жизнь на земле, невозможно зажмуриться, закрыться. Почему перестали писать на исходе сталинской эпохи и число писателей было практически равно числу получивших премии? Потому что — из чего писать, если все закрыто?..
Литература, называющая себя серьезной, перестала вырабатывать общезначимые образцы. Людей, которые озабочены созданием общезначимого образца — не стереотипа, а общезначимой ценности, идеи — действительно мало… Но я не могу сказать, что та же Нина Горланова этим не озабочена. Очень озабочена. И ей на своего читателя совершенно не наплевать. Она бы, думаю, хотела — говоря старыми словами — влиять на народ, не в том смысле, что растить и пропалывать, а как-то веять, что ли, культурно, свою связь чувствовать, как она ее душою чувствует. Но — одиночка.
Одиночка. Нет, есть люди рядом, которые помогают, сочувствуют.
Одиночка по духу. Может, это опыт такой, кривой, моего формирования, в том числе и окололитературного, но я-то всегда думал, и в этом убеждает процесс развития литературы, что реальная единица в литературе — группа, движение. Исторически так сложилось. Только они создают что-то, удерживают, передают. И Пушкин — вершина некоего движения, не одиночка. Времена одиночек — потерянные времена.
Конечно, одиночки могут оказаться не потерянными. Такие случаи бывали. И могут вернуться через два поколения уже классиками. Но все-таки я бы не стал благословлять тогдашние времена.
Я не вижу в сегодняшней литературе ни групп, ни движений. Ясно, что их нет среди шестидесятилетних и сорокалетних. Ощущение такое, что нет и среди тридцати-тридцатипятилетних, и попытки сбить их в нечто похожее на движение, которые очень активно предпринимает, скажем, Дмитрий Кузьмин, все-таки его одиночная частная инициатива. Есть попытки классифицировать уже случившееся. То, что делает Илья Кукулин — когда замечательно, когда хорошо, когда, может быть, не очень точно, хотя, как правило, интересно. Но он расставляет флажки на уже пройденном пути, пусть только что пройденном.
Возможно, сегодняшняя атомизация — это реакция (но довольно неразумная, подростковая) на принудительный коллективизм предыдущих эпох. А может быть, за этим и что-то более серьезное. Есть такая точка зрения, и она мне во многом близка, что за XX век у нас в стране какие-то нарушения внесены уже в саму антропологическую конструкцию, в устройство человека. И навыки позитивных социальных связей: доверие к миру, интерес к другому человеку, желание, не сливаясь с ним, оставаясь на дистанции, в то же время его понять, соблюдать его периметр безопасности, как свой, — утрачены или деформированы. Поэтому все чувства, которые с этим связаны, — доверие, дружба, готовность помочь и тому подобное — либо уходят вообще, либо приобретают какие-то чудовищно искривленные формы, либо наделяются такой ценностной сверхзначимостью, что человеку это, может быть, уже не по силам, это для аскетов, подвижников, святых. Слишком сильно, слишком перегружено.