Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 65)
Другая личность, игравшая роль при великом князе, но отчасти в последнее время утратившая свое влияние, был помощник начальника штаба армии генерал Левицкий. Нет самых оскорбительных для военной чести офицеров предположений, которые бы не относились к Левицкому. Неудача Плевны и другие дела — все приписывались его влиянию. При этом выставлялась и польская национальность как Непокойчицкого, так и Левицкого, как причина наших неудач. Особенно в России, не говоря об армии, мнение это находило отголосок. В этом отношении, сколько я понимаю, все эти обвинения лишены всякого основания, а объясняются тем, что во всех войсках в мире всякая неудача объясняется в массах словом «измена». Ежели во всем интендантском и хозяйственном управлении армии преобладали поляки, то это объясняется склонностью этой нации искать всегда более выгодных нестроевых мест, может быть, пристрастием Непокойчицкого к своим единоплеменникам, но никак не политическими целями его. Что касается до Левицкого, то сколько я его понимал и узнал впоследствии, — это тип офицера Генерального штаба, дополненный самоуверенностью, нахальством и непрактичностью профессора Военной академии. Левицкого считаю я человеком без всяких убеждений. От природы в высшей степени рассеян, он как физически, так и нравственно неряшлив и, со свойственной поляку подобострастностью, имеет в виду только выслужиться и сделать карьеру. Надменный с младшими, заискивающий в старших или нужных ему людях, в высшей степени суетливый, непрактичный и вместе с тем самонадеянный, Левицкий умел вселить к себе общее всех нерасположение и составить незавидную и неблаговидную репутацию в армии. При таковом взгляде моем на Левицкого весьма понятно, что слишком много было бы ему чести приписывать какое бы то ни было значение с серьезною целью.
Весь прочий состав штаба мне отчасти был знаком из Петербурга и по Кишиневу, куда я ездил из Киева на свидание с великим князем. В ожидании приема главнокомандующего я, пивши чай со всеми этими господами, представляющими в глазах моих скорее странствующую труппу какого-нибудь цирка, чем штаб главнокомандующего армией, мог убедиться, насколько справедливы мнения офицеров армии о большей части членов этой странствующей труппы. Легкость, нахальство, резкость суждений, которые я слышал между ними о лицах, отсутствие всякого делового отношения к делу, мальчишество и хвастовство с полным пренебрежением и порицанием всего того, что не относилось к полевому штабу, — вот картина, которая представилась мне в сборной столовой палатке главнокомандующего. Спешу оговорить об исключениях и таких достойных личностях, как честный генерал А. А. Галл, который нравственно страдает от недостойной обстановки, скромном адъютанте великого князя Ласковском и некоторых других, составлявших отрадное исключение среди пустой, искавшей только карьеры, не разбирая средств, молодежи, окружающей великого князя.
Наконец, около 9 часов утра главнокомандующий принял меня в его кибитке. Добрый, приветливый, как всегда, он встретил меня и с полною наивною откровенностью высказывал затруднительное положение свое посреди посторонних влияний. Он удивлялся, почему его высочество, с прибытием гвардии во вверенный ему Восточный отряд, не просит начальства над гвардейским своим корпусом. Не зная положительно причин, вызвавших отмену нового назначения наследника, я возразил, однако ж, что вполне объясняю это неприличием для наследника русского престола находиться со своим корпусом у Плевны под начальством князя Румынского. Надобно сказать, как узнал я потом, что комбинации эти были составлены в полевом штабе. Назначение мое командиром 13[-го] корпуса принадлежит полной инициативе государя с согласия главнокомандующего и, как говорили мне, помимо военного министра. Предполагалось мне заменить наследника в командовании Восточным отрядом, что, впрочем, сказал мне и сам государь в тот же день, когда я ему откланивался. Наследник с достоинством отклонил от себя командование гвардейским корпусом при подобных условиях, выставляя на вид, что, ввиду ежедневно ожидаемых наступательных действий значительной армии Мехмети-Али-паши, не желает расстаться с подчиненными ему войсками, с которыми пришлось ему переживать тяжелое время отступления за Лом. Этим и впоследствии подобными честными и сочувственными армии выходками наследник положительно приобрел огромное сочувствие и популярность не только в войсках Восточного отряда, но и во всей его армии.
В 12 часов я завтракал у государя за общим столом, где он и сам присутствовал. После завтрака вновь позвал к себе, поручив передать наследнику, что он вполне понимает причины, его заставляющие желать продолжения командования Восточным отрядом, и надеется, что вскоре будут присланы его высочеству значительные подкрепления. Затем государь самым дружеским и отеческим образом обнял меня и благословил, пожелав успеха и удач. В 2 часа я выехал в купленном мною фургоне и на своих лошадях в Белу с адъютантом моим Скарятиным. За неимением кучера, денщик его с моим Егоровым поместились на козлах и все незатейливое имущество командира 13-го корпуса поместилось в том же фургоне. Верховые лошади и один вьюк с утра были отправлены с казаками в Белу. Я остановился на ночлег у интенданта Восточного отряда М….ва[543] (бывший морской офицер, женатый на актрисе С……вой); это весьма приличный с виду господин, ловкий, неглупый, играющий в неподкупную честность и умевший заискать и расположение и покровительство наследника. Впоследствии я имел случай убедиться, насколько это напускное и в том, что М…..в нисколько не отличается по своим нравственным качествам от своих интендантских собратьев.
Ф. Миняйло
«Народы эти находились в угнетении, под вторым египетским игом»
В ходе русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и сразу после нее в русском обществе наблюдался большой интерес к боевым впечатлениям солдат. Это объяснялось, с одной стороны, популярными идеями народничества с их интересом к простому человеку, с другой стороны, увлечением психологией, и военной психологией в частности.
В ряду публикаций солдатских воспоминаний «Рассказ солдата Федора Миняйло» занимает особое место, прежде всего по полноте описания боевых впечатлений, чувств и переживаний, которые перенес унтер-офицер русской армии. Обращает внимание, какое место в жизни солдата занимала христианская вера и с каким благоговением и доверием он относился к словам священника полка отца Дормидонта. Характерно, как стиль повествования сближается с языком народных былин.
Вернувшись домой на Полтавщину, Федор Миняйло записал свой рассказ, после чего И. П. Матченко[544], «сделав в нем необходимые литературные и грамматические поправки», опубликовал его в декабрьской книжке «Русской старины» за 1883 г. Даты в тексте приведены по старому стилю. Рассказ публикуется по изданию: Рассказ солдата Федора Миняйло о войне 1877–1878 гг. // Русская старина. СПб., 1883. Декабрь. С. 693–699.
В ПОЛТАВЕ ЖИВЕТ ОТСТАВНОЙ УНТЕР-ОФИЦЕР ФЕДОР МИНЯЙЛО. Судя по его рассказам, он в числе первых русских воинов, в последнюю русско-турецкую войну, вступил в пределы Турции и участвовал в первом сражении с врагами. На его долю выпало участие в одном из труднейших и в то же время славных подвигов этой кампании, а именно — в защите Шипки против бешеных атак Сулеймана и взятии в плен его армии. Участвовал он далее в победоносном шествии наших войск к Константинополю, наконец был в Сан-Стефано, почти под самими стенами этого города.
Воротившись из похода домой, Федор составил описание этого похода под выписанным выше заглавием. Читал он его своим домашним и знакомым, так попало оно и в мои руки. Сделав в нем необходимые литературные и грамматические поправки, сообщаю его почтенной редакции «Русской старины», для помещения на страницах этого журнала. Разумеется, рассказ Федора Миняйло может быть ценен не в литературном отношении, как равно и со стороны фактической он не вносит ничего нового в историю последней русско-турецкой войны. Он дорог и представляет интерес как рассказ солдата, участника и очевидца всего того, о чем в нем повествуется; дороги — душевное настроение, чувства, пронизавшие солдата во время военных действий.