Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 66)

Незабвенный для меня день 15 июня 1877 г. Накануне этого дня, поздно вечером, 14-я дивизия прибыла в селение Зимницы и расположилась по квартирам. Ночь провели незаметно. Селение Зимницы стоит на Дунае против города Систова, в котором стояли лагерем турецкие войска, ожидавшие нас, чтобы помериться с нами силами.

14 июня в 9 часов утра, по приказанию начальника 14-й пехотной дивизии Драгомирова, духовник наш о. Дормидон служил нам молебен о благополучной переправе через Дунай. Все мы смиренно стояли, с глубоким и теплым чувством слушая подобное пение. На душе моей было тягостно, и мне уже представлялось, что я последний раз присутствую при божественной службе.

По совершении молебна мужественный и непоколебимый духовник наш о. Дормидон сказал нам поучительную речь: о военных подвигах победоносных предков наших. И когда о. Дормидон, стоявший перед нами с крестом в руке, сказал следующие слова: «Дети! Я должен сказать вам, что много раз предки наши проливали кровь свою и умирали, и за что же? Вот за этот крест», в это время сердце мое забилось, и глаза мои залились словами. За каждым словом проповедника внимательно следил я и старался не пропустить ни одного слова. Поучительная речь его до глубины души тронула меня. Но и сам он имел печальный вид: крупный пот катился по бледному лицу его, и очи его наполнены были слезами.

Окончив речь, духовник осенил нас крестом и дал нам нерушимое благословение Божие: «Да благословит вас Господь Бог на все добрые дела и сохранит от всякого зла», — говорил он. Мы все приступили к нему и с теплым чувством целовали крест Господа нашего Иисуса Христа. В это время духовный отец наш в утешение сказал еще следующие слова: «Не бойтесь, дети, ничего, с нами Бог! Кто смерти не боится, тот одолеет врага. Я вам скажу, что Минский полк и в Севастополе был в битве, но остался цел».

Эти слова пастыря нашего действительно утешили и успокоили сердца наши, прекратились и источники слез. На душе моей стало легче, и я был теперь твердо уверен, что по слову батюшки Господь сохранит нас благополучно. Приложившись ко кресту, духовник наш еще раз осенил нас крестом и, пожелав нам всякого благополучия, сказал: «Не бойтесь, я впереди вас буду идти с крестом в руке… смерть врагу!» Эти слова еще более укрепили во мне уверенность в нашей победе. Положив три земных поклона, я спокойно отошел на свое место, ожидая будущего, что будет.

Около 12 часов дня 3-я линейная рота, в которой и я числился, получила все боевые снаряды и съестные припасы на три дня, причем не велено было никому никуда отлучаться, а быть в готовности к переправе через Дунай. Все солдаты суетились и приготовлялись к роковому делу: надевали белое белье и просили прощения друг у друга, ибо каждый из вас мыслями был уже в Боге. Дунай, почему и говорил я товарищем своим: «Увидим ли мы, братцы, завтра утром, как будет восходить ясное солнышко?»

В 3 часа пополудни прибыл к нам его превосходительство наш начальник дивизии генерал Драгомиров. Он отечески ласково говорил с нами со слезами на глазах: «Ах, братцы мои! Жаль мне вас более себя, но делать нечего; добро будет, если Бог поможет нам исполнить честно долг святой. Знаете ли вы, что нам сию ночь надо быть на турецком берегу, и сумеете ли вы это сделать?» И когда солдаты крикнули в один голос: «Сумеем и знаем, ваше превосходительство», тогда он отъехал к другим частям войск.

В два часа ночи мы отправились к Дунаю[545], чтобы переправляться на турецкий берег, а в три часа уже стояли у его берегов в ожидании команды. Между тем полковник наш Мольский[546], батальонный и ротный командиры занялись распределением солдат по лодкам. Тут-то неприятель поднял тревогу и открыл по нам пушечный и ружейный огонь; но он не остановил нас. Мы сели по 45 человек в лодку, исключая матросов, и Минский полк отчалил от берега. Турки осыпали нас градом бомб, Дунай сильно волновался! И не так страшны были нам вражеские выстрелы, как волнующийся Дунай: того и гляди, что волны его унесут нас в бездну; но Господь сохранил нас, и мы благополучно пристали к турецкому берегу, который вышиною был около десяти сажен, так что пришлось выходить на него с помощью веревок.

Но не обошлось и без жертв: стрелковая рота Минского полка пропустила место вылазки и волны принесли ее под турецкие колонны, которые осыпали несчастную роту своими выстрелами, как тучным дождем, и на глазах моих в какие-нибудь пять минут не стало трех лодок с людьми — все погибли до одного человека; вечная память героям нашим! В четыре часа утра 15 июня Минский полк был уже на турецком берегу, и в тот же момент закипел бой жаркий: турки отчаянно дрались и с громким криком «алла, алла!» бросались на нас в штыки; но все их попытки были неудачны, потому что мы также встречали их частыми выстрелами и с криком «ура!» бросались в рукопашный бой и всегда отбрасывали их от себя. Бой кипел, кровь лилась; богатырская сила в очах горела!

Трудно высказать ужас и суматоху в те критические минуты боевого театра, при всем том, что местность, на которой происходила эта битва, была весьма неудобна для нас: бугристая, покрытая густым леском, частыми кустарниками и виноградниками. Сражение продолжалось с четырех часов утра и до трех пополудни. Турки не выдержали и обратились в бегство в совершенном беспорядке, оставив нам город Систов, две батареи и одно орудие.

Перешедши через Дунай-реку, мы вступили на так называемый Балканский полуостров, где живет много наших единокровных славян: болгар, сербов, герцеговинцев, босняков, черногорцев, а также и греков. Все эти народы, забранные нашим злобным врагом турком, чему прошло уже несколько сот лет, как известно нам по словам нашего духовника и по рассказам славян.

И так, народы эти находились в угнетении, под вторым египетским игом, в течение которого претерпевали чрезвычайные бедствия и кровопролития безвинно, потому только, что они христиане. Жестокие турки творили над ними насилия всякого рода: имущества грабили, храмы Божии подвергали поруганию и до основания разрушали жилища, сжигали и превращали в пепел, жен и дочерей бесчестили, всех — мужчин и женщин, взрослых и невинных детей — подвергали всякого рода мучениям. И такое бедствие горюющих и страждущих славян вызвало на защиту их Россию.

Вот так-то среди этих народов, бесценные мои соотечественники, очутился я с товарищами своими (далее автор делает резкий переход к пребыванию своему на Шипке)[547] между непроходимыми и бесчисленными горами, которых вершины часто не видны были за тучами. Здесь работал я день и ночь около пяти месяцев. И над чем же я там трудился, благодетельные мои соотечественники? Боролся я с разъяренным врагом своим турком, который со всех сторон бросался на нас, как лютый тигр, и открывал нам совершенный ад, стараясь поглотить нас живыми; но все его усилия были неудачны.

Там я день и ночь копал и носил землю, беспрестанно откладывал снег днем и ночью от своих ложементов; носил из леса дрова и воду на вершины высоких гор; подвергал себя ружейным и пушечным вражеским выстрелам, которые ежеминутно оглушали меня. Плел туры и строил различные укрепления, стараясь защитить себя и своих собратов от ненавистного врага своего. Там я почувствовал перемену в жизни и зной в телесах своих; там я оставил труд свой и свил навсегда гнездо врагу; там почувствовал я уменьшение физических сил своих; там приходилось мне быть по грудь в замерзшей воде; неоднократно там летели на меня и днем и ночью тучи вражеских пуль, гранат и бомб; так представлялась ежеминутно смерть глазам моим; там ничего не слышно было, кроме пушечных громов, оглушавших местность; не слышно было и стонов людей, умиравших от тяжких ран; там ничего не видно было, кроме одних небес, темного леса, гор, скал, страшных пропастей и луж человеческой крови; так немало погребено убитых собратов и друзей моих, которые стояли в рядах вместе со мной, вечная им память! Там гнездился сорокатысячный враг наш, который ежеминутно помышлял ворваться в ряды наши и выбить нас из Шипкинского перевала; там было нам пленение вавилонское; там сидели мы и вздыхали по отечестве своем; там плавали мы, пели и вспоминали о дорогой каждому родине; там претерпел я холод, голод в самую тяжкую скорбь; там трепетал я от холода, как осиновый лист; там казалось мне, что я не видал милого и вольного света; там перенес я самую тяжкую трудность и отчаяние; скажу прямо, там был настоящий ад, потому что там не было утешения в радости, а у каждого из нас жизнь была на волоске. Но добрые вожди наши облегчали нашу скорбь, а каждый из нас безропотно и благосклонно повиновался своей судьбе.

Наконец 27 декабря Шипка была окружена русскими войсками[548], и турки целые сутки защищались отчаянно, но не могли ничего сделать русским. 28 декабря сорокатысячный злобный враг наш положил свое оружие пред русскими воеводами. Восторг был неописанный, и у каждого из нас отвалился тяжелый камень от сердца. После этого мы пробыли на Шипке три дня, занимаясь уборкой тел убитых наших воинов и конвоем пленной турецкой армии. 1 января нового, 1878 г. двинулись мы далее к Константинополю. На этом пути встречались нам разрушенные города и обгорелые деревни, по дорогам лежали тела убитых воинов наших и турецких; кроме того, в каждой деревне валялось бесчисленное множество убитых разного рода животных, как-то: рогатый скот, овцы, лошади, буйволы, свиньи, козы и птицы разного рода. Часто приходилось нам убирать убитых животных, чтобы для отдыха было где расположиться; нередко приходилось также тушить пожар в тех самых деревнях, в которых мы ночевали. Убивали животных и производили пожары сами же турки, которые всевозможно старались истребить, чтобы русские ничем не могли воспользоваться и терпели бы холод и голод, что и действительно приходилось нам испытывать. Во время вашего похода под Константинополь была страшная и невылазная грязь, вследствие чего съестными припасами.