Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 64)
Простившись с Колей, я позавтракал с ним у лейтенанта Кригера и на почтовых переправился через Дунай. Не заезжая в штаб, поднявшись на гору, я мог подробно осмотреть всю местность нашей переправы и оценить все затруднения, которые должны были испытать храбрые войска наши при совершении славного подвига[533]. Вся местность правого берега Дуная к Систову до того пересечена оврагами, канавами и террасами садов, что надо удивляться, как войска наши, совершив даже отчасти незаметно переправу, могли овладеть, даже при слабом сопротивлении турок, этими природными препятствиями. Самое ведение дела переправы и трудное исполнение оной, поистине, составляют замечательные страницы в летописи военной истории нашей, которыми по справедливости может гордиться русская армия. С другой стороны, первая удача эта, может быть, имела влияние на то легкомыслие, с которым ведены были дальнейшие действия кампании, отразившейся столь гибельными последствиями и неудачами под Плевной.
Переменив лошадей в полуразрушенной, по всей вероятности, проходящими нашими войсками д[еревне] Царевке, я к 4 часам дня, по трудности дороги и изнурению лошадей, успел только приехать в Горный Студень. По пути обогнал я Финский стрелковый гвардейский батальон. Мусульманская часть Горного Студня совершенно разорена в уровень земли, уцелевшие же здания большею частью занимаются главной императорской квартирой. Конвой и часть даже штабных офицеров помещаются в палатках, в стороне же от селений расположены лазареты — интендантские и Красного Креста. Я остановился в палатке у флигель-адъютанта Н. И. Демидова и, наскоро переодевшись, поспешил до обеда явиться государю. Скромный дом, состоящий из трех комнат верхнего этажа, занимаемых государем, и нижнего, в котором помещался г[енерал] Адлерберг[534] и Милютин, ничем не разнился от прочих домов селения. Государь немедленно принял меня и, сердечно обняв, сказал, что он не ошибся, был уверен, что по первому зову его я приму назначение в армию, хотя и ниже должности генерал-губернатора, которую я занимал в Киеве. Я горячо благодарил государя за такое обо мне мнение, считая за честь в такое тяжкое время в каком бы то ни было звании принимать участие в великом, предстоящем нам, деле. А затем более 1/2 оставался я наедине с государем, и с тою обаятельною простотою, которую он в известных случаях умеет принимать, он подробно говорил мне о последних действиях, со слезами выражал все, что он испытал под Плевною, сознавая необходимость ожидать резервов для дальнейших действий и недостаточность тех средств, с которыми начата была кампания. Государь говорил мне, что с прибытием всей гвардии он надеется послать подкрепление наследнику[535] и тем вывести отряд его высочества из той пассивной роли, на которую он обречен обстоятельствами. И государь поручил мне даже передать это наследнику. Вообще впечатление, произведенное на меня государем, было, ежели могу выразиться, крайне трогательное. Он представлялся в глазах моих не державным повелителем, а человеком с самым мягким, чувствительным сердцем.
Все, что он нравственно испытал, оставило, на мой взгляд, глубокие следы на нем. Я нашел его сильно похудевшим и страдающим одышкою. Вообще болезненный вид его еще более заставлял уважать в нем ту твердость духа, которую я и не подозревал. Он говорил твердо, спокойно, покоряясь обстоятельствам и надеясь на милость Бога в будущем.
Его страшно мучают понесенные нами потери, особенно 30 августа под Плевной[536]. Избегая порицания кого-либо в этом несчастном деле, он плакал всякий раз, когда вспоминал о бесплодных жертвах этого дня. Вообще нервная система его сильно была потрясена. Оплативши слезами эту физическую дань природе, он вновь нравственно укрепился и с полным самообладанием взирал на будущее. Я обедал у государя в том доме, в маленькой комнате, служившей ему и приемной, и кабинетом. В ней могли поместиться четыре человека. Обедали Адлерберг и Милютин. Государь, по случаю простуды своей, выходил только к завтраку за общий стол, сервированный в большой палатке, и уже несколько дней, по случаю холодных вечеров, обедал отдельно — у себя в квартире. В этот вечер играл я в карты с государем и потому только мельком видел некоторых лиц свиты и слыхал подробности всего предшествующего. Завтра всех увижу и многое что разузнаю. Здесь мне придется пробыть до послезавтра, ибо в этот день только приедет главнокомандующий[537] из-под Плевны. Явившись ему, мне только можно будет ехать для приема 13-го корпуса в отряд наследника.
Замечательный антагонизм существует между главною квартирою и штабом главнокомандующего. Нет обвинений, интриг и сплетен, которые бы не сыпались на табор великого князя, расположенный отдельно от главной квартиры за оврагом, разделяющим д[еревню] Горный Студень на две части. Один Мезенцов[539] смотрит серьезно на дело, не с точки военных действий, а особенно имея в виду то впечатление, которое неудачи наши, а особенно неурядицы и лишения армии, произведут в России. Он не без основания высказывал мне опасения свои, что, каков бы ни был исход кампании, последствия оной отзовутся в России общим порицанием и неудовольствием против правительства. Это верно и совершенно понятно. Мы видели, что как после славной Отечественной войны 12-го года, так и неудачной Крымской кампании в обществе проявлялось усиленное брожение умов, критическое отношение к действиям правительства и ток мыслей к изменению порядка или внутренней системы или внешней политики, по опыту признанных несоответствующими или несостоятельными. В такое напряженное время, как война, каждому поставленному лицом к лицу с дедом, от солдата до старшего начальника, сколько придется перестрадать и передумать. Невольно свойственные нам в обыкновенное время равнодушие и рутинное ко всему отношение заменяются более критическим и аналитическим взглядом на дело. Каждый воочию видит недостатки существующих порядков, на себе испытывает злоупотребления, о которых ежели прежде и знал, то только по слуху; каждый вблизи видит и оценивает начальника, которому вверена судьба подчиненных, и, к сожалению, часто весьма основательно составляют о них самое невыгодное мнение. Тут же проявляются последствия и самолюбия, и честолюбия многих и справедливое негодование армейских тружеников армии против пристрастия и интриги, доставляющих столь видную и незаслуженную роль многим недостойным. Все это при счастливой кампании забывается и прикрывается успехом; но припоминается еще с большею силою по возвращении домой — и накопленное неудовольствие быстро распространяется в обществе и многое неизвестное разоблачается и порождает то брожение умов, тот новый ток мыслей, который проявляется в обществе после каждой войны. Такое, можно сказать, противоправительственное направление еще более развивается потому, что каждый участвующий в войне испробовал свои нравственные силы; привык к известного рода самостоятельности и самодеятельности; получил о своем человеческом достоинстве, может, и преувеличенное понятие, но тем не менее вызвал на время апатическую русскую натуру из этой свойственной ей халатности и роли автомата. Опять-таки по русской натуре все это не пускает глубоких корней — лишь бы посудить, покричать, покритиковать, и затем большинство впадает в прежнюю апатию. Но этим возбужденным переходным состоянием и пользуются серьезные агитаторы, чтобы вербовать более пылкие и незрелые умы для содействия их преступным целям — и здесь опять не обузданные настоящим серьезным воспитанием и образованием русские социалисты проявляются в самой дикой, безобразной и крайней форме.
Сегодня перед завтраком я был призван опять к государю и имел с ним продолжительный разговор о настоящем положении дел и, как вчера, остался под обаянием достойного его спокойствия при настоящих трудных обстоятельствах. Он сам, по-видимому, понимает, что, несмотря на затруднительное его положение в армии, присутствие его необходимо, чтобы сдерживать все интриги… Но невольно приходит на мысль все то, что должен выстрадать в этих обстоятельствах государь и человек. Сегодня виделся я также с Милютиным — он крайне сдержан… Сегодня присутствовал я на смотре Финского стрелкового батальона; затем ездил в лагерь стрелковой бригады. Что за молодцы эти стрелки и как неподдельно и восторженно они окружили и приветствовали государя. Оттуда проехали в госпитали, где государь, со свойственною ему чувствительностью, обходил всех тяжелораненых и с особым участием обращался к каждому из них. Здесь я видел несчастного стрелкового прапорщика Ковалева с оторванною ногою. Я его знал в Киеве, где перед отъездом в поход он поручил старуху мать попечениям жены моей. Мне удалось заинтересовать государя трогательными отношениями этого молодого человека, содержавшего из жалованья своего престарелую больную мать, и государь немедленно приказал выдать ему пособие. Я успел сегодня подробно написать жене и сообщил сведения о Ковалеве. Обедал опять у государя и вечером играл с ним в карты. Ночью ожидаю приезда из Плевны главнокомандующего; завтра явлюсь ему, надеюсь выехать. Тяжело и душно в штабной атмосфере Горного Студня.