Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 63)

20 сентября. К сожалению, я ночью проехал Галац и Борбошский мост и не мог в этот раз осмотреть столь интересующую меня местность. С рассветом мелькнула перед нами грязная Плоешта, а в час дня поезд прибыл в Бухарест, где приходилось до вечера ждать отправления в Журжев[529]. На вокзале неожиданно и несказанно обрадован я был встретить Колю, который, вызванный из слободки добрым Дрентельном, ожидал меня по выходе из вагона. В приготовленном для меня номере я переоделся, и мы отправились завтракать к Александру Романовичу [Дрентельну]. Я нашел его крайне истомленным и озабоченным всем тем, что приходилось ему испытывать. Я воображал, как честная натура его и понятия о дисциплине и порядке должны были возмущаться от существующего хаоса. Его особенно стесняли отношения его к румынским властям, бесчестность и двуличность министров, утративших, как вообще и все растленное румынское общество, все качества патриархального первобытного народа, усвоившего под лоском цивилизации самые низкие и позорные стороны образованного Запада. Ко всему этому растлевающее влияние евреев, царствующих в Румынии над всеми. Дрентельн, однако ж, твердо старается водворить порядок; он еще недавно на должности, но во многом успел: по крайней мере из Бухареста изгоняется немало офицеров. По жел[езной] дор[оге] надеется также ввести хотя какой-либо порядок. Главным препятствием Дрентельну служит отсутствие всякой поддержки со стороны полевого штаба, несмотря на столь щедро рассыпаемые уверения в содействии. Оно и понятно. Слишком многие интересы связаны с тем, чтобы не обнаружить прошлое и не открыть злоупотреблений настоящего. Вообще положение Дрентельна и тяжкое, и незавидное. Задача его в высшей степени неблагодарная, а по характеру своему, особенно при отсутствии связей и, скажу даже, по причине скрытности его, думаю, что место это наживет ему врагов; любя Дрентельна, от души желаю ему скорее другого назначения. Он, впрочем, и сам так понимает положение свое.

Посетил я в Бухаресте нашего канцлера князя Горчакова, проживающего в доме нашего генерального консульства. При нем Фридрихс и несколько чиновников. Он принял нас, как всегда, с особенным расположением. Голова у него совершенно свежа, и суждения большею частью верны; но, как и всегда, самообольщение полное, и в разговоре, продолжавшемся около часу, почти все говорил о себе. Порицал увлечение, с которым объявлена была война против его убеждения, легкомыслие, с которым была она начата при недостаточных военных силах, в чем всецело обвинял Игнатьева, и наконец критиковал не без основания самые военные операции, за недостаточную ширину операционной базы. Он весьма нежно обнял и благословил меня, и я расстался с этим, в свое время несомненно полезным и замечательным русским государственным деятелем. Но Горчаков не сумел оставить вовремя столь блестяще пройденное им поприще; он положительно пережил себя, и теперь общественное мнение, столь всегда склонное забывать прежние заслуги человека, имеет только повод ставить канцлеру в укор настоящие его старческие слабости, мелкое тщеславие, которое уже не окупается благоприятными для России результатами.

Г[ород] Бухарест сделал на меня впечатление провинциального глухого города со столичными претензиями. Рядом с роскошными магазинами, ресторанами и гостиницами главной улицы «Магошой» тянутся целые кварталы безобразных и бедно застроенных, с отсутствием мостовой, улиц, могущих с успехом соперничать с кварталами какого-нибудь города — Тамбова, Кишинева и других подобных богоспасаемых городов обширной Руси нашей.

К тому же настоящее военное время придало Бухаресту особенный характер — тот, который город получает во время сезона или во время ярмарки. Наплыв временного населения громадный. Все возможные удовольствия предоставляются русским посетителям, столь падким на них, для эксплуатации их карманов. Женщины легкого поведения со всех сторон света, по-видимому, стеклись в Бухарест, соперничая с легчайшим поведением румын, обирая столь падких на соблазн русских. Рестораны и игорные дома переполнены офицерами, проматывающими не только все свои, но часто и все казенные, порученные им, деньги, в ожидании суда и всех последствий. Но зато было где расходиться широкой русской натуре. Но возмутительнее всего был цинизм интендантских чиновников, подрядчиков и т. п. казнокрадов. Уверенные в безнаказанности, они самым нахальным образом сорили неправильно нажитыми деньгами.

Все обзавелись любовницами и открыто разорялись на них. Я обедал с Колей и Фридрихсом в ресторане Гюго, перед отправлением на железную дорогу. Во время обеда вошел к нам, в нетрезвом виде, известный Соллогуб[530]. Я его знал с молодости… В 6 часов вечера мы выехали с Колей на Журжево. Добрый Дрентельн пришел проводить меня своими искренними и дружескими пожеланиями, которым я несомненно верю.

21 сентября. В Фратештах великий князь Павел Александрович оставил поезд и на почтовых проследовал в Горный Студень; я же ночью, пробравшись через Журжев до Слободзска, переночевал в лагере моряков, у Димитрия Захаровича Головачева[531], командира моряков. Здесь расположен отряд г[енерала] Аллера[532], при котором со штабом временно расположены 2 роты гвардейского экипажа. Лагерь чрезвычайно живописно и удобно расположен в небольшой дубовой роще, впереди которой установлены, против Рущука, по берегу Дуная осадные наши батареи, которые, в ожидании общей бомбардировки, изредка пускают снаряды в Рущук с целью пристреляться. Этими выстрелами уже произведено несколько повреждений в городе и сожжена большая паровая мукомольная мельница.

Сегодня день 25-летия моей свадьбы, и я очень рад, что при тяжелом настроении, в котором сегодня нахожусь, думая о доброй жене моей, мне приходится день этот проводить вместе с сыном и в семье добрых и славных моряков гвардейского экипажа. Я намеревался рано утром ехать, но моряки не хотели отпустить меня без завтрака, который они отлично устроили в роще, в импровизированной столовой. Этим, кажется, также хотели моряки отплатить мне за гостеприимство, оказанное мною несколько месяцев тому назад гвардейскому экипажу, при следовании его через ю[го]-з[ападный] край на Дунай. Я тогда воспользовался остановкой на станции Жмеринка на полусуток экипажа, чтобы дать обед всем нижним чинам и весьма роскошный завтрак офицерам на станции, и тогда же под впечатлением общего задушевного настроения проводил экипаж до Ясс и вернулся в Киев. Вообще, знакомство мое с обществом офицеров гвардейского экипажа оставило во мне самое приятное впечатление. Кроме замечательного товарищества и семейной обстановки, в экипаже поражает особенный тип порядочности в отношениях между офицерами и глубокое разумное отношение к службе и любимому ими морскому делу. Последние подвиги отдельных морских офицеров на Дунае еще более возвысили дух этой отборной части нашего флота, и каждый офицер только и мечтает об оказании какого-либо отчаянного подвига на суше или на воде. После завтрака я отправился в путь с Колей на Петрашаны, где находились две роты экипажа, в числе коих и та, в которой состоял сын. Моряки, преобразившись в кавалеристов, версты 4 провожали меня верхом, и храбрость, с которою они скакали по неровной местности, могла только объясниться полнейшим их незнанием верховой езды.

Довольно поздно вечером прибыл я в Петрашаны и, поужинав с моряками расположенных здесь двух рот в устроенной ими так называемой кают-компании, переночевал у сына в грязной румынской избе. Здесь тоже приятное впечатление вынес я именно из семейно-товарищеских отношений офицеров между собою. Мне особенно приятно и отрадно было видеть, как хорошо себя поставил между товарищами молодой мой гардемарин. Дай Бог, чтобы хорошая среда, в которую он попал, укрепила его в добрых началах к честному исполнению своего долга. Моряки в Петрашанах заняты устройством переправы через Дунай. Крайне изнурительные работы по набивке свай в болотистом грунте низменностей Дуная сильно влияют на здоровье людей, и около 30 % наличного состава команд страдают лихорадкою.

22 сентября. С рассветом выехал я далее в нанятой мною коляске из Журжева за непомерно высокую плату до Зимницы. Коля провожает меня до этого пункта, где имеет поручение в морскую команду, стоящую при Мосте. Погода изменилась: идет мелкий дождь и жирная румынская почва совершенно растворилась. Улицы Зимницы представляли сплошные потоки грязи и нечистот. Нельзя себе представить ничего отвратительнее и безобразнее Зимницы. Здесь скучены на переправе в город всевозможные транспорты и обозы, следующие в армию. Из-за Дуная непрерывно следуют вереницы повозок с больными и ранеными, которых сортируют для эвакуации, в целом квартале лазаретных палаток, расположенных на равнине за городом. Самый город представляет собою все, что может придумать отвратительный разврат во всех его видах для безнаказанной эксплуатации христолюбивого, но легкомысленного русского воинства. Что ни дом, то кабак или грязный трактир с рулеткой и шулерской карточной игрой. По колена в грязи, снуют по улицам и заманивают в отвратительные ловушки военных распутные женщины в рубищах и в шелковых платьях. Везде гремит, слышится отвратительная жидовская или румынская скрипка, сиплое пение полупьяных женских голосов. Разгул невообразимый. Цены на все невозможные. Мне говорили, что три низенькие грязные комнаты под трактир нанимались за 200 червонцев в месяц. Можно себе представить, как это все возмещалось с посетителей этих вертепов. Сколько несчастных, может быть, и хороших, но слабых натур поглотила Зимница за эту войну. Несколько было самоубийств офицеров, проигравших казенные деньги. Остается удивляться только тому, что начальство армии, так усердно заботящееся об интересах подрядчиков и поставщиков провианта, так мало думало о здоровье солдата и чести офицеров, посещавших Зимницу.