Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 59)

Вскоре мне пришлось отправиться под Елену. Получив телеграмму о деле под Еленой, его высочество передал мне в таких выражениях свое приказание:

— Под Еленой у нас неудача, наши сильно пострадали. Ты экстренно поедешь туда, от моего имени поблагодарить войска, чтобы улучшить их нравственное настроение; кроме того, узнай, отчего кавалерия прозевала и допустила неприятеля врасплох произвести нападение.

Под Еленой пострадали Севский[492] и Брянский полки, боевой славы которых его высочество был очевидцем еще в Севастополе во время Крымской войны[493]. Кроме того, они отличились на Шипке. От Богота до Елены 125 верст. Я выехал с 4 казаками и с корнетом Минквицем, возвращавшимся в свой полк. Почти до Тырнова мы с ним ехали вместе. Эти 125 верст я сделал менее чем в одни сутки на необыкновенно сильном 4-вершковом кабардинце, купленном у командира 2-й сотни Владикавказского казачьего полка, Пшеленского, останавливаясь кормить лошадей в Ловче, Сельви и Тырнове. Вследствие сильной усталости коней все мои спутники от меня отстали, кроме одного лишь казака, да и тот остался позади, не доезжая 15 верст до монастыря Св. Николая, куда я прибыл совершенно один и нашел там князя Святополк-Мирского, к которому подтягивалась бригада 11[-го] корпуса.

В следующий день я отправился на позицию, находившуюся по другую сторону ущелья, верстах в пяти от монастыря. Позиция, сильная сама по себе, по особенному характеру местности, весьма деятельно укреплялась; но людей, ее занимавших, я застал в невозможном виде: многие из них были без шинелей и мундиров, в одном только нижнем белье и сапогах, и кутались в полотнища от палаток. Между тем стояла холодная погода, от которой люди много страдали. Хорошо еще, что Орловская губерния прислала транспорта с теплой одеждой, табаком, чаем и прочими предметами, во многом облегчившими тяжкое положение Орловского, Брянского, Елецкого[494] и Севского полков. В тот же день у князя Святополк-Мирского собрался военный совет решить вопрос: следует ли атаковать турок, когда прибудет бригада 11[-го] корпуса, или же оставаться в оборонительном положении, защищая Тырново, а вместе с ними весь тыл Шипкинского и Плевненского отрядов? Я тоже присутствовал на этом совете, и когда он окончился, пожелали узнать мое мнение, как постороннего частного лица. Я отвечал, что, не зная подробностей обстановки и сил неприятеля, сказать что-нибудь положительное весьма трудно, но в общем мое мнение таково, что если можно наверняка одолеть турок, то это непременно следует сделать; если же успех сомнителен, то ввиду положения дел на Шипке и под Плевной и того обстоятельства, что в Тырнове, кроме лазарета, не имеется ни одного солдата, лучше оставаться в оборонительном положении. Вскоре затем получена была телеграмма из главной квартиры с известием о взятии Плевны и пленении всей 40-тысячной армии Осман-паши.

Вследствие этого великого по своим последствиям события произведены были перемены в дислокации войск, и бригада 11[-го] корпуса вернулась обратно на место своей прежней стоянки. Я отправился в Богот. Что же касается до порученного мне разъяснения причин нашей неудачи под Еленой, то генерал Бодиско[495] (командир кавалерийской бригады) показывал мне все донесения, полученные им от орденских драгун[496], которые, еще задолго до катастрофы, до мельчайших подробностей доносили о том, что турки готовятся к наступлению, исправляют дороги, подходит артиллерия и что наконец появились в большом числе башибузуки, предвестники близкого наступления регулярных войск, которых, по сведениям от перебежчиков, сосредоточивается до 15 000. Но к этим донесениям в штабе корпуса отнеслись с полным недоверием. Как образчик ответа на посылаемые донесения орденских драгун генерал Бодиско показывал мне записку, в которой, между прочим, сказано: «Вы таких страстей наговорите про турок, что ночью приключится кошмар». Таким образом, турки успели беспрепятственно сосредоточиться и изготовиться к атаке, которую стремительно произвели на рассвете. Оттеснив драгун, они заняли слабую переднюю линию траншей и бросились на наш лагерь. Тут-то и началась резня. Полураздетые люди, спросонья, едва успев захватить ружье и патроны, бросались в рукопашную свалку. Да и сон нижних чинов в эту злополучную ночь был особенно крепок, так как в одном из полков, насколько лишь позволяли средства, накануне отпраздновали всей бригадой полковой праздник. Под натиском тяжело обрушившейся массы неприятельских сил атакованные части начали отступать. Улицы Елены были загромождены орудиями, патронными ящиками, трупами людей и лошадей. Особенно труден оказался выход из дефиле на равнину, посреди которой пролегала довольно большая возвышенность вроде естественного бруствера. К нему-то и спешили сосредоточиться отступающие части войск, как к сильному опорному пункту. Но турки стали обходить город, намереваясь запереть из него выход и не допустить нас до этой позиции. Тогда командир Орловского полка, полковник Клевезаль[497], во главе двух рот бросается в штыки на обходящих турок и настолько приостанавливает их наступление, что большинство наших успевают выбраться из дефиле и занять новую позицию.

Таким образом две роты храбрецов спасли весь отряд, но зато почти были уничтожены в неравном отчаянном рукопашном бою с численно превосходным противником. Оставшиеся в живых человек около 60 с их доблестным полковым командиром, сжатые со всех сторон массой неприятельской пехоты, попались в плен. После того как на совете решили турок не атаковать, я выехал обратно с Богот. Явившись с докладом к его высочеству, я отпросился посмотреть поле сражения, где положила оружие армия Османа-паши. Будучи хорошо знаком с местностью плевненских позиций, я поехал для сокращения пути прямиком, но, лишь въехал в линию турецких траншей, убедился, что через них верхом пробираться весьма трудно. Под фронтальными фасами своих траншей и редутов турки устроили значительные подкопы. Там они согревались у разложенных огней и находили отличную защиту от наших выстрелов. Обыкновенно подвергался опасности один лишь часовой, обязанный следить за неприятельскими действиями. В случае нашего наступления часовой предупреждал своих о приближающемся неприятеле, и тогда турки, не высовывая даже голов из-за гребня траншей, открывали свой убийственный огонь. Но лишь только прекращалась атака, турки опять прятались в свои норы, где находились в совершенной безопасности. Плевна после своего падения представляла настоящее царство смерти, заразы и невероятных человеческих страданий. Только при сильных, привычных нервах можно было выносить подобное страшное зрелище. Стоявшие тогда холода еще более увеличивали бедственное положение множества турецких раненых; брошенные на произвол судьбы, они умирали по погребам и разлагались среди своих живых товарищей. Наша администрация выбивалась из сил, чтобы всех накормить, но не было средств и не хватало хлеба для 40-тысячной плененной армии и для 10 тысяч раненых и больных турецких солдат. Осман-паша слишком затянул сдачу Плевны. Где было нам достать ежедневно 50 000 фунтов хлеба и столько же мяса, когда в Плевне все было дочиста съедено, а скудный привоз съестных запасов едва был достаточен для удовлетворения нужд собственных войск? Тот, кому пришлось хоть раз увидеть, как лошади транспорта, надорвавшись от чрезмерной работы, падали и издыхали в глубокой вязкой грязи, едва ли имеет право роптать на администрацию за то, что ему пришлось иногда поголодать. Повторяю, наша администрация сделала все в пределах человеческой возможности для спасения турецких пленных и больных; но они все-таки умирали с голоду и холоду целыми сотнями. Замерзшие трупы несчастных страдальцев складывали в большие пирамиды и предавали земле.

В одном месте, под забором, больной, полуживой турок простирал ко мне руки и жалобно просил «эк-мек!» (хлеба). Я дал ему 25 копеек. Но мне затем самому досадно стало при мысли, что этот бедняк вряд ли может извлечь какую-нибудь пользу из этих денег: в то время в Плевне ни за какие деньги нельзя было достать ломтя хлеба. Осмотрев город и окрестные позиции, я опять побывал у давно знакомой Копаной Могилы. Именно в этой местности произошел бой 28 ноября и разбитая армия Осман-паши положила оружие. Все поле сражения было изборождено гранатами и усеяно множеством лежащих в разных положениях трупов турок. Наших убитых уже прибрали и, положив рядами, приготовили к погребению. На следующий день наши успели очистить эту местность, и на ней его величество смотрел войска. Государь объехал все части и, поздоровавшись с ними, пропустил их церемониальным маршем. Общий характер и порядок смотра был тот же, что и в мирное время в Петербурге или Варшаве на военном Мокотовском поле[498], только вместо щегольской парадной формы на плевненских героях была сильно истрепавшаяся одежда; но зато какие лица, какое всеобщее восторженное настроение, каким потрясающим богатырским «ура!» отвечали войска на милостивое приветствие отца-государя, и, наконец, сколько Георгиевских крестов. Особенно много было георгиевских кавалеров в Казанском драгунском полку[499], который усердно поработал еще во время первого летнего перехода за Балканы.