Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 61)

По сношению с главным штабом устроена правильная эвакуация; и в Киеве, и по Юго-Западному краю, содействием Красного Креста, открыто помещений более чем на 6000 больных.

Здесь нельзя не упомянуть о бестолковых распоряжениях при эвакуации больных и раненых из армии. Так, например, помещик граф Бобринский[505] в м. Смеле на линии Фастовской ж[елезной] д[ороги], княгиня Лопухина[506] в м. Корсуне на той же дороге и др. помещики в разных местах Юго-Западного края устроили на свой счет прекрасные лазареты на полном их иждивении, и, несмотря на многократные мои представления, эти отличные лазареты были почти всегда пусты, и упорно транспорты направлялись в Киев, где решительно не было уже помещений. Не менее поражало еще другое обстоятельство: особые санитарные поезда царской фамилии и других лиц отличались, можно сказать, излишнею роскошью, между тем как обыкновенные военные поезда лишены были самых необходимых для раненых и больных удобств. Возмутительно было видеть при существующих холодах, как несчастные скучены были на гнилой (не переменяющейся согласно положению) соломе и без всякой теплой одежды. Пища выдавалась самым неправильным образом и от опоздания поездов или расчетов тех, которым было поручено заведывание этой частью, поезда проходили мимо питательных пунктов и люди оставались без пищи; впоследствии, как устройство вагонов, так и эта часть улучшались, но вряд ли получили ту организацию, на которую вправе были рассчитывать раненые и больные. В императорских санитарных поездах все делалось для показа, и их сопровождали дилетанты-филантропы из высшего общества, более думающие о своей карьере, чем о трудолюбивом исполнении своего долга; в военных же поездах все заражено было бюрократическим отношением к делу и наблюдением личных корыстных интересов.

Напряженно следил я в Киеве за действиями нашей армии; глубоко и горестно отозвались на всех плевненские неудачи[507]. Гвардия проходила через Киев, и значительные подкрепления со всех сторон направлялись на Дунай; трудно было составить себе по официальным донесениям какое-либо ясное представление о положении дела. Обвинения, может быть и несправедливые, слышались в обществе то на одного, то на другого начальника. Не могли себе объяснить ни бесцельного движения Гурко за Балканы[508], ни той пассивной роли, которая предоставлена была Восточному отряду и личности наследника русского престола…[509] В чем все сведения сходились — это неудовлетворительное состояние интендантства; возмутительным признавали контракт с товариществом[510] и лишения всякого рода, претерпеваемые войсками. Монополия и неисправность подрядчиков находили всегда защиту и извинение в глазах штаба главнокомандующего. Раненые больные, которых я нередко посещал в госпиталях, отличались замечательным духом, несмотря на понесенные неудачи; они с особенной любовью и похвалой отзывались о своих офицерах и ближайших начальниках, но не стеснялись и порицали распоряжения высших начальников и им приписывали все неудачи. Что же касается до интендантства, то ропот был всеобщий. Сомнения в справедливости их отзывов быть не могло.

В Киеве у меня гостит мой дорогой друг Борис Федорович Голицын[511]. Он прибыл утром из Житомира, а вечером я неожиданно был обрадован приездом брата Владимира из Петербурга. Он едет в Яссы[512] заведовать отделением Красного Креста в этом городе. Во время войны он безотлучно пробыл на этой должности. Труда и забот у него была масса. К чести его, надобно сказать, что он все это делал просто, естественно, желая только принести посильную пользу делу, по окончании которого настоял, чтобы ему не было дано никакой награды. Вообще, думая о Володе, которого я 20 слишком годами старше, мне отрадно сознавать, при способностях его, то честное и похвальное направление, которое руководит всеми его действиями. Бог наградил его семейным счастьем, и в этом отношении он являет пример отличного семьянина. Вечером, вернувшись из оперы около 11 часов, пока мы все пили чай в уютной моей турецкой комнате, приносят штук пять телеграмм. Я их получал ежедневно до 20 и более, все касающиеся передвижения войск, эвакуации больных и проч. Занятый веселым разговором, я положил телеграммы нераспечатанными около себя; жена моя берет одну из них и распечатывает, говоря, что, может быть, нужная; я замечаю смущение ее и, схватив телеграмму, читаю уведомление В. М. Милютина[513], что государю угодно назначить меня командиром 13-го корпуса, на место Гана[514], с сохранением должности генерал-губернатора, которую временно исполнять имеет генерал Чертков[515].

Можно себе представить впечатление, произведенное на нас всех этою неожиданною вестью. Я не мог скрыть своей радости и выехал бы на другой день, если бы не счел нужным в ответной моей телеграмме г. Милютину, с изъявлением моей готовности принять новое назначение, испросить указаний государя: дожидаться ли мне прибытия Черткова для передачи ему дел или же ехать немедленно в армию. Вскоре, при виде доброй жены моей, мне стало даже совестно порывам моей радости, и мы начали обсуждать вопрос о снаряжении меня к отъезду. Впрочем, вскоре жена со свойственными ей во всех важных случаях в жизни самообладанием и рассудительностью смотрела уже на мое новое назначение, как на средство нового проявления моей деятельности на пути долга и военной чести.

14, 15 и 16 сентября. Все эти дни проведены в суете невообразимой. Лишь только 14-го числа разнеслась по Киеву весть о моем назначении, как дом мой не переставал до отъезда наполняться посетителями всех сословий с истинно трогательными изъявлениями сожаления о моем отъезде и сочувственными пожеланиями мне счастья на новом поприще. Мне совершенно неизвестны были причины удаления генерала Гана от командования 13-м корпусом; я недоумевал тоже о поводах к моему назначению: была ли это мысль собственно государя или действовало тут постороннее влияние. Отчего назначение это не последовало раньше, при сформировании корпусов; я бы имел тогда возможность до открытия еще кампании ознакомиться заблаговременно с вверенною мне частью и, особенно, с новыми порядками и реформами в войсках, ряды которых оставил более 15 лет. Несомненно, что, когда составлялись перед войною списки корпусных командиров, имя мое не было включено. Сборы мои к походу были весьма несложны: не было времени обзаводиться всем нужным. Камердинер мой Семен, служивший мне более 10 лет, отказался ехать со мной в армию, а потому я взял с собою отставного унтер-офицера Егорова, заведующего лампами при доме, который заменил мне во все время пребывания в Турции и камердинера, и дворецкого. Имущество мое состояло из двух чемоданов и казачьего седла. К небольшой имеющейся у меня в наличности сумме 500 рублей я занял 1¹/₂ тысячи, а жена моя взялась отправить мне впоследствии все, как нужное для хозяйства моего, так и теплую одежду, с адъютантом моим Миллером, который впоследствии должен был ко мне приехать. С собой решился взять только адъютанта моего Скарятина, и брат Володя должен был доехать со мною до Ясс.

В эти дни получена ответная телеграмма Милютина, где вызываюсь немедленно в армию, не ожидая Черткова, с которым имею встретиться в Кишиневе при проезде и передать все нужное. Я тогда решил до Кишинева взять с собой управляющего моей канцелярией Раевского и заготовить записку о более важных вопросах по управлению краем, на которые летом нужно обратить внимание временного генерал-губернатора и которые мог бы разъяснить ему Раевский, следуя с ним обратно в Киев. Таким образом, все было решено, и отъезд назначен на 17-е число, ввиду настойчивости требовавших меня депеш. Озабоченный положением жены моей и всем тем, что она должна была выстрадать в разлуке со мною и детьми, мы сговорились, чтобы на зиму она переехала в Бухарест, где постоянно могла бы иметь обо мне вести и куда, может быть, могли навещать ее оба наши сыновья[516], находящиеся в армии. Таковы были предположения, которыми старался успокоить я жену и себя, но которым не пришлось осуществиться. Я послал обоим сыновьям письма о своем назначении. Старший, командуя эскадроном в С[анкт]-Петербургском Уланском полку[517], должен был быть уже в пределах Румынии на пути к Дунаю; младший же, гардемарин, с гвардейским экипажем находился в Слободзске, где проездом я располагал с ним видеться. Нельзя умолчать здесь о том отрадном известии, которое волновало меня при мысли, что с обоими единственными сыновьями своими буду стоять в это знаменательное время в одних рядах защитников чести дорогого отечества нашего. С гордостью думал я об этом и молил только Бога, чтобы дать нам случай и возможность честно исполнить долг наш перед государем и Россией. Жена моя тщательно и твердо скрывает мучительное состояние своего сердца. Я очень опасаюсь не столько минуты разлуки, как всего того, что придется ей испытать впоследствии, т. е. тревог и беспокойств от неизвестности, что с нами, и от тех часто распускаемых ложных и преувеличенных слухов из армии. Добрый Голицын, провожающий нас до станции Казатина, где я расстаюсь с женой, обещает после моего отъезда остаться еще несколько дней в Киеве.