Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 58)

В двух верстах, не доходя до Турского-Издвора[483], ведущее к нему ущелье разветвляется на два ущелья — одно из них идет на Тетевень[484], который на огромной горе едва заметен с его укреплениями, а другое ущелье расширяется в долину, поросшую садами, среди которых расположена деревня Турский-Издвор. Из садов этой деревни нас встретили выстрелами башибузуки. Мы обскакали сады и выбили оттуда башибузуков; они заняли было окраину деревни, но мы их прогнали далеко за деревню, а сами, поставив сторожевой пост для наблюдения за неприятелем, стали запрягать буйволов и нагружать каруцы (повозки) всяким добром. Когда обоз из десяти каруц был готов, мы сняли сторожевой пост и направились обратно к Микре; но, дойдя до места, где ущелье расходится на два прохода, мы увидели, что нам загородили дорогу два турецких эскадрона, которые пришли из Тетевеня. Тогда мы, зарубив двух захваченных нами в плен, бросили обоз, взяли пики наперевес и бросились в самую середину турок. Турки расступились перед нами. Но когда мы проскочили, по нам начали стрелять и убили двух лошадей. Тут мы пешие быстро взбежали на гору и залегли за большим камнем. Трое турок слезли было с коней и бросились за нами, но мы уложили их всех из винтовок. Увидев такое дело, прочие турки уже не посмели нас потревожить и только издали махали нам платками и просили, чтобы мы вышли к ним из нашей засады; но мы не шли, а звали их к себе. Тут они погалдели, погалдели по-своему и повернули обратно; мы же ушли в горы.

— А подушки с седла небось бросили, ракалии, на лошадях? — спросил сотенный командир.

— Никак нет, ваше благородие, подушки успели снять, — отвечали казаки.

Дойдя до места встречи казаков с турецкой конницей, я убедился в верности описания ими характера местности и в прочих подробностях их рассказа. Тут же находился во всей неприкосновенности брошенный казаками обоз; буйволы преспокойно паслись на свободе. Вероятно, турки вследствие наступившей темноты не успели увезти с собой обоза и, кроме того, опасались появления наших, более значительных сил, чем ничтожный казачий разъезд. Во всяком случае, их апатическое бездействие было просто непростительно. Итак, казачий разъезд из каких-нибудь нескольких человек, далеко от своей части, среди местности, крайне пересеченной и занятой несравненно сильнейшим неприятелем, хозяйничает, как у себя дома, среди раздолья степей тихого Дона, при чем обнаруживает силу воли, предприимчивость и сметливость, доходящую до безумной дерзости. Пожалуй, скажут — все это было совершено во имя инстинкта наживы. Но если это так, то все-таки возникает серьезный вопрос: каким образом при столь неблагоприятных условиях и с такими ничтожными средствами была достигнута в данном случае известная цель? И невольно придется изумиться природной сметливости казаков, их необычайному глазу, чутью, находчивости, которые в совокупности и составляют их доморощенную тактику и стратегию, внушенную им одним только Господом и отнюдь не вычитанную из немецких философских рассуждений о разведочной службе кавалерии, которые так трудно согласовать с беспредельной удалью русского человека и с вдохновенными порывами его самобытного, практически находчивого ума. Но возвратимся к прерванному изложению фактов.

Наученный опытом, прежде чем идти на Турский-Издвор, я выставил на удобнейшем месте пост, чтобы стеречь ущелье, ведущее к Тетевени. В самом Издворе и на несколько верст далее нигде неприятеля не оказалось. Казаки запрягли буйволов в оставленные турками повозки, и обоз опять отправился к Микре. В это время со сторожевого поста дали знать, что от Тетевени опять появилась неприятельская кавалерия. Не бросая обоза, мы поспешили к перекрестку ущелий и в действительности увидели два турецких эскадрона, которые в двух с чем-то верстах от нас развернули фронт. Мы тоже вытянулись в одну шеренгу, чтобы фальшивою численностью издали обмануть неприятеля, который вскоре после того обратно повернул к Тетевени. Следя за их отступлением, мы убедились, что этот пункт занят был регулярными войсками, с артиллериею, кавалериею и башибузуками. Вернувшись из этой рекогносцировки и оставив в стороне Ловчу, я прямо через Балканы проехал к Траянову перевалу, но нигде на пути неприятеля не встретил; самый же перевал оказался занят турками. В Горном Студне я узнал о прибытии гвардии, расположившейся тут же и по ближайшим окрестностям. В начале октября гвардейские полки выступили за реку Вид, а главная квартира перешла в Богот. Во время боя 12 октября под Горным Дубняком и Телишем[485] я был при его высочестве главнокомандующем на Медованских высотах. После занятия Телиша, Горного и Дольного Дубняков, сильные редуты которых защищали Орханийское шоссе из Плевны через Балканы в Софию, плевненские позиции оказались окруженными с трех сторон; оставалась свободною только одна северо-западная сторона к Старому Искеру[486]. Генерал Гурко выразил желание двинуться частью гвардии далее по Орханийскому шоссе, чтобы окончательно отрезать Плевну от Забалканской Болгарии, Румелии и всей Турции и вместе с тем подготовить успех дальнейшего наступления нашего через Балканы после падения Плевны. Но прежде, чем предприняв это весьма важное по своим благоприятным последствиям движение к Балканам, следовало весь свободный для турок промежуток на местности за рекой Видом занять новыми войсками. Поэтому с нетерпением ожидали прибытия гренадер, которые долженствовали на означенной местности сменить гвардейские части и таким образом дать им возможность исполнить стратегический план генерала Гурко. От его высочества я получил новое приказание в следующих выражениях:

— С шестью казаками отправишься за реку Вид, к Горному Метрополю[487], и там образуешь наблюдательный пост, в промежутке от гвардейских частей до румынских, с тем, чтобы до прибытия гренадер ты оставался там неотлучно, а в случае вылазки Османа-паши из Плевны ты должен первый дать знать об этом генералу Гурко.

Прибыв на требуемое место, я избрал своим обсервационным пунктом Копаную Могилу[488], где оставался все время до прихода гренадерской части генерала Данилова[489], коему и сдал свой наблюдательный пост, и затем вернулся в главную квартиру. Оставленная мною Копаная Могила находилась в 7 верстах на северо-восток от Дольнаго Дубняка и в 3 верстах к западу от Опанецкого редута, занятого турками и против которого стояли румыны. Через два дня от начала моего пребывания у Копаной Могилы, продолжавшегося около четырех суток, к этому пункту прибыла Донская батарея под прикрытием румынской кавалерии. Батарея обстреливала Опанец, но снаряды, несмотря на подрытие хоботов, не долетали. Не желая напрасно терять много свободного времени, я между прочим занимался у Копаной Могилы высматриванием турецких запасов, находившихся на нагорной части окрестностей Плевны. К этому месту я подъезжал несколько раз с разных сторон и таким образом успел с приблизительной точностью пересчитать скирды хлеба и стога сена, а также и стада пасущегося там же скота. Всех высмотренных мною запасов, по моему расчету, должно было хватить не более как на месяц, для продовольствования Плевненской армии, о чем я и доложил его высочеству. И действительно, как оказалось впоследствии, мне удалось угадать время падения Плевны[490].

Возвратясь из последней рекогносцировки, я продолжал свои очередные дежурства при его высочестве. Наступили холода и морозы. По ночам дежурства были особенно тяжелы; приходилось спать на соломе, в холодной палатке, разбитой в виде сеней при юрте его высочества, в которой тоже было холодно. Наши дежурства разнообразились частыми поездками на Зеленые горы к генералу Скобелеву. Почти не проходило ни одного дежурства без того, чтобы не пришлось побывать у него два раза. Бывало, только успеешь выпить стакан чая в юрте его высочества, как слышится один выстрел, потом другой, а за ним — третий, и пойдут залпы перекатами. Тогда его высочество обращался к дежурному: «Поезжай, узнай, что там делается; не вылазка ли?» Сядешь, бывало, на всегда готового коня и, прискакав на Зеленые горы, разыщешь генерала где-нибудь в траншеях и отрапортуешь ему, что его высочество прислал узнать, в чем дело.

— Ничего особенного, — ответит генерал Скобелев, — турки начали, мы отвечали.

И чтобы лично убедиться в настоящем положении дела, на тот случай, если бы его высочество пожелал узнать подробности, посланный ординарец обходит за генералом траншеи. На самых опасных местах, там, где траншея насыпана только на высоту груди или где случался особенно сильный огонь, Скобелев любил останавливаться и вести разговор о совершенно посторонних предметах, не имевших ничего общего с грозной обстановкой: рассказывал, бывало, о Бухаресте и о том, как хорошо жилось ему там во время последнего отпуска. Едва только начнет светать и на Зеленых горах опять раздаются одиночные выстрелы, а вслед за ними залпы, и опять слышишь голос его высочества: «Дежурный, поезжай узнать, в чем дело». И опять то же самое и тот же ответ генерала Скобелева. Надо заметить, что в то же время на всех остальных позициях было совершенно спокойно, и, кроме одиночных выстрелов из крепостных ружей, в продолжение дня, а тем более ночью ничего не было слышно. Когда же генерала Скобелева назначили начальником резерва, расположенного в Учендоле, поручив ему атаковать Османа-пашу[491] в случае вылазки, а командование на Зеленых горах вверили другому лицу, — беспокойные перестрелки на этих позициях сразу прекратились.