Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 57)

Приближались роковые дни третьей Плевны. 25 августа нас, ординарцев, собрали к палатке генерала Левицкого, который прочитал нам диспозицию. Ранним утром следующего дня я был разбужен залпами из крепостных и полевых орудий. Наскоро одевшись, я поспешил к палатке главнокомандующего, где застал своих товарищей, прочих ординарцев. Мы получили приказание отправиться к Плевне, куда выехал и главнокомандующий. С 26 по 30 августа производилось усиленное бомбардирование плевненских редутов. В первый же день некоторые из них были объяты племенем и во многих местах разрушены. Такой успех артиллерии еще более убеждал в полной удаче назначенной на 30 августа атаки. В это время его высочество лично произвел рекогносцировку неприятельских позиций. Турки, заметив наше движение, открыли жестокий артиллерийский огонь по свите главнокомандующего. Одна из гранат, пролетев над его высочеством, упала в каких-нибудь 20 шагах, в самую середину тут же залегшего батальона, но ее падение было для нас так счастливо, что никого не ранило и даже не контузило. Другая граната опять пролетела так близко около генерала Галла, что лошади его и главнокомандующего бросились в сторону. Утром 30 августа мы уже были под Плевной. Наша артиллерия еще более усилила огонь. Казалось, что все редуты уже срыты и снесены с лица земли.

После разговора с его величеством главнокомандующий, подозвав меня, сказал: «Тебя государь требует». Я поспешил к его величеству, изволившему мне приказать следующее: «Погода дурная, я боюсь, что до сумерек не успеют кончить атаку; а потому поезжай к Зотову[479] (командир 4-го корпуса) и скажи, что я приказал начать атаку двумя часами раньше, то есть не в 4 часа, а в 2 часа дня, о чем сообщи и всем старшим начальникам, которых встретишь на пути». Я тотчас же поскакал к генералу Зотову, который в это время должен был находиться у Тученицкого оврага. Миновав артиллерийскую горку, я встретил генерала Крюденера, ожидавшего начала штурма, и передал ему полученное приказание. По мере того как я приближался к Тученицкому оврагу, начавшийся артиллерийский огонь все более усиливался. Сообщив об изменении часа начала штурма генералу Зотову, я поспешил в обратный путь, пролегавший по сильно обстреливаемой местности. Оказалось, что некоторые части 4-го корпуса уже начали преждевременно атаку, которая, следует полагать, имела неблагоприятное влияние на исход всего дела: наши атакующие части не имели возможности единодушно, дружно и одновременно ринуться на неприятельские позиции и под адским ружейным огнем были разбиты по частям.

Во время моего обратного следования от генерала Зотова вся линия наших войск уже производила наступление, лишь у крепостной батареи стоял один батальон с красными околышами, какого полка — не помню. Когда я доложил его величеству об исполнении приказания и обо всем последовавшем, наша преждевременная атака уже была в полном разгаре. Несколько шрапнелей так близко разорвались от места, где стоял государь, что главнокомандующий вынужден был просить его величество отойти несколько назад. В это время прискакал от Гривицкого редута офицер Генерального штаба с известием, что наши потерпели неудачу и что оврагом к возвышенности, на которой находился его величество, наступает турецкая кавалерия. Тогда главнокомандующий, взяв руку под козырек, со следующими словами обратился с государю:

— Ваше величество, прошу вас уехать отсюда: теперь здесь вам не следует оставаться.

Меня же главнокомандующий немедленно послал привести тот батальон, который встретил я на обратном пути от генерала Зотова, и вместе с тем приказал казачьей сотне в рассыпном строе выдвинуться вперед, к стороне наступавшей турецкой кавалерии. Исполненный боевых тревог, достопамятный день сменила ненастная ночь; темнота была непроглядная; шел мелкий дождик; лишь изредка кое-где слышались отдельные выстрелы, последние замирающие отголоски жестокого боя 30 августа.

Мы находились под влиянием тягостных впечатлений от испытанной неудачи. Вдруг прибыл к главнокомандующему флигель-адъютант, полковник Чингис-Хан[480], и доложил, что Гривицкий редут взят нашими войсками. В награду за добрую весть, которая тем более обрадовала его высочество и всю свиту, что была совершенно неожиданна, полковник Чингис-Хан был послан с докладом к государю; мне же приказано отправиться за генералом Зотовым. Долго я блуждал в совершенной темное, с трудом ориентируясь на огоньки и звуки редких выстрелов, и только когда стало чуть брезжиться, наконец отыскал генерала Зотова, которому и передал приказание явиться к главнокомандующему.

Наибольший успех в роковой день третьей Плевны опять-таки выпал на долю войск, действовавших на Зеленых горах под командой генерала Скобелева. Но так как на другой день не оказалось возможности поддержать его свежими резервами на занятых после упорного, кровопролитного боя турецких позициях, то генерал Скобелев вынужден был отступить. Это донельзя удручавшее душу отступление мне удалось видеть с фланга. Все неприятельские укрепленные позиции вокруг Плевны были расположены таким образом, что вся местность между ними, а в случае надобности и самые редуты сильно обстреливались перекрестным огнем. И вот мне весьма отчетливо было видно, как ослабленные накануне большими потерями во время штурма, сильно поредевшие части Скобелевского отряда шаг за шагом с боем отступали с занятых позиций. Донельзя утомленные предшествовавшими неимоверными кровавыми трудами и бессонной ночью, геройские войска Скобелева, без всякой новой поддержки, под жестоким неприятельским огнем, мужественно отступали перед массой все прибывавших свежих турецких резервов. Только слабый редкий огонь наши могли противопоставить непрерывным залпам наседавшей неприятельской пехоты; только исконный страх перед непоколебимой нравственной силой нашего солдата удерживал превосходного численностью врага, и только благодаря этому обстоятельству возможно было отступить остаткам расстрелянных, но не побежденных победителей на Зеленых горах. Постигшая нас 30 августа неудача под Плевной сильно повлияла на нас всех нравственно, в особенности же на августейшего главнокомандующего; его высочество до того серьезно заболел, что его заставили лечь в постель. К сожалению, слишком поздно стало ясно, что нас мало для того, чтобы штурмом взять столь многочисленные и столь сильно взаимно себя обороняющие укрепленные позиции Плевны. Пришлось дожидаться гвардии и гренадер, которые должны были прибыть в первой половине сентября.

Главная квартира расположилась в Боготе[481]. Вскоре его высочество послал меня в Ловчу, с тем чтобы я оттуда проехал по дороге в Балканы на Микре[482] и на Траянов перевал разведать, как далеко от этих пунктов находятся турецкие регулярные войска. Кроме того, мне поручено было проверить слухи, действительно ли турецкие транспорты, кроме Софийского шоссе, следуют еще и проселками на Микре. В Ловче комендант города, генерал Карцев, сообщил мне, что на оба вышеозначенные пункты им уже посланы по одной казачьей сотне, но что донесений оттуда еще не получено. Переночевав в Ловче, я ранним утром поехал в Микре. Погода стояла самая дурная, настоящая осенняя. Дорога шла ущельями, среди Балканских предгорий, поросших густым лесом; она была усеяна множеством тряпок и окровавленными клочками разорванных мундиров и амуниции. Эти следы наглядно свидетельствовали, что после погрома под Ловчей и под потрясающим впечатлением атаки Кавказской бригады генерала Тутолмина объятые паникой турецкие войска бежали именно по этой дороге, на Микре. В последнем пункте нашел я в весьма слабом числе рядов казачью сотню и ее командира, который сообщил мне, что им еще с утра посланы три разъезда; два из них уже вернулись с донесением, что неприятеля нигде не встретили, а третий разъезд еще не прибыл. Так как было слишком поздно для того, чтобы следовать дальше, я не отказался от предложенного мне командиром сотни стакана чая. Но едва только принялись мы за чай, как вошедший урядник доложил о прибытии 3-го разъезда. Мы, разумеется, поспешили разузнать, в чем дело. Оказалось, что из шести посланных казаков вернулись всего двое, и то на крепко измученных конях. Прискакавшие казаки сообщили, что прочие четыре товарища частью перебиты, частью взяты в плен. Разъезд был отрезан двумя турецкими эскадронами; уцелевшие казаки, как ехавшие впереди, успели прорваться и ускакали от преследующего неприятеля. Я тотчас же предложил командиру сотни оседлать коней и поспешить на выручку захваченных казаков. Но пока мы собрались, наступила такая темнота, что, несмотря на надежного проводника, мы попали в топкое болото, откуда только с большим трудом удалось нам выбраться. Таким образом, до рассвета нечего было и думать о выступлении из Микре. Еще днем, когда я подъезжал к Микре, я заметил удобную для небольшого отряда позицию; туда мы и отправились. Казаки побатовали коней, и мы расположились на ночлег со всеми мерами предосторожности; но неприятель нас не потревожил.

На рассвете мы быстро двинулись на разведку неприятеля и выручку захваченных казаков. Каково же было наше радостное удивление, когда, не доходя до Турского-Издвора, мы встретили на дороге всех наших пропавших казаков живых и целехоньких! Только лошади у двоих оказались убитыми. Спешенные казаки, перебираясь от куста к кусту, шли по склону огромной горы и, заметив приближение нашей сотни, спустились на дорогу. Рассказ отрезанных неприятельской конницею четырех казаков настолько занимателен и даже поучителен, как характеристика казачьей тактики и стратегии, что я считаю нелишним привести его в целости. Они рассказывали приблизительно вот что.