Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 56)
На другой день, 28 июля, мы отправились в Горный Студень, где и началось долгое скучное сидение без дела, почти целый месяц до 26 августа. Я тем более изнывал от скуки и безделия, что мое воображение слишком было разгорячено переправой через Дунай, занятием Шипки и моей последней, богатой сильными ощущениями, командировкой в Хаинкиой, а тут, как на грех, на Шипке пошли достопамятные августовские дни[460], когда, засевшие на ее утесистых вершинах, наши орлы доблестно отбивались от бешеных атак закаленных в черногорских битвах сулеймановых таборов[461].
Во время моего пребывания в Горном Студене произошли два случая, о которых я не вправе умолчать, так как первый из них имеет важное историческое значение, наглядно свидетельствуя о той предательски-двуличной роли, которую, по своему обыкновению, сыграла в отношении нас в прошлую кампанию разлагающаяся Австрия. Однажды — это случилось во время моего дежурства — только что мы встали из-за обеденного стола, как главнокомандующий потребовал меня в свою палатку и, вручив распечатанную, но сложенную телеграмму, приказал отвезти ее к государю императору. При этом его высочество до такой степени был спокоен и отдал приказание таким обыкновенным тоном, что мне и в голову не приходило, чтобы эта телеграмма заключала в себе что-нибудь особенно важное. Сев на коня, я отправился к государю. Квартира его величества находилась почти против палатки главнокомандующего, надобно было только перебраться через крутую балку. Я отдал коня вестовому и поручил камердинеру доложить о себе. Возвратившись, камердинер открыл дверь, сообщив мне, что его величество просит войти. Я очутился в небольшой, устланной ковром комнате. У единственного окна, как раз против двери, стоял занимавший в ширину три четверти комнаты большой письменный стол, за которым спиной к дверям сидел государь в очках и занят был бумагами. Когда я вошел, государь повернулся ко мне, видимо, утомленный письменной работой.
— Ты от брата? — спросил его величество.
— Так точно, — ответил я, подавая телеграмму.
По мере того как государь читал телеграмму, им овладевало тревожное чувство, и вдруг лицо государя побледнело, руки стали дрожать, как при лихорадочном состоянии. Отдавая мне телеграмму и другой рукою опершись о письменный стол, его величество изволил меня спросить:
— Ты читал эту телеграмму?
— Никак нет, ваше величество, — отвечал я.
— Отнеси ее сейчас к военному министру.
Квартира военного министра находилась рядом с рабочим кабинетом государя. Граф Милютин вышел ко мне навстречу и, прочитав телеграмму, тоже, видимо, был сильно взволнован. Он спросил меня, очень ли обеспокоился государь. Я ответил утвердительно.
— Ничего, я пойду, успокою государя, — сказал военный министр. — А вы, пожалуйста, отнесите телеграмму к Гамбургеру[462].
Гамбургер (помощник государственного канцлера князя Горчакова, который по случаю своей болезни находился тогда в Бухаресте) совершенно спокойно прочитал телеграмму и сказал мне:
— Да ведь этого быть не может! Все-таки пойдемте к Бехтольсгейму[463] (австрийский военный агент).
Когда я заметил, что мне содержание телеграммы до сих пор еще не известно и что если это не секрет, то я бы желал узнать причину столь сильного беспокойства государя, Гамбургер дал мне прочитать телеграмму. Оказалось, что генерал Дрентельн[464], комендант тыла армии, сообщил главнокомандующему о переходе австрийской кавалерии через румынскую границу, и тогда мне стало ясно, почему телеграмма произвела такое тягостное впечатление. Занятием Румынии австрийская армия отрезывала задунайскую армию от России. Другого сообщения не существовало, потому что у нас не было Черноморского флота[465], оказывавшего нам в прежние войны с турками великие услуги, и мы легко могли бы очутиться в ловушке. Прочитав телеграмму, Бехтольсгейм сказал:
— Не может быть! Мой государь[466] дал слово хранить полный нейтралитет, и нет никакого сомнения, что он его сдержит. Я сейчас же лично отправлю депешу в Вену и убежден, что получу успокоительный ответ.
С тем и поехал обратно к главнокомандующему. Потом я слышал, что из Вены действительно была получена успокоительная телеграмма: австрийцы оправдались тем, что их кавалерия (теперь не помню, сколько именно) нечаянно перешла румынскую границу во время маневрирования и что ей приказано немедленно вернуться, а на начальника части, допустившего такую оплошность, было наложено дисциплинарное взыскание. Как бы то ни было, но у меня тогда же возникло убеждение, что вся эта кутерьма с переходом границы была не что иное, как только умышленный маневр со стороны австрийцев, которые хотели посмотреть, какое впечатление в действительности может произвести появление их кавалерии в Румынии. Конечно, это для нас было крайне нежелательно, и теперь совершенно понятно, почему мы были вынуждены согласиться на бессрочную австрийскую оккупацию Боснии и Герцеговины[467]. При неимении у нас сильного флота на Черном море, для нас война с Турцией без австрийского союза почти невозможна. Вздумай австрийцы в прошлую войну снять с себя маску своего исконного политического лицемерия и открыто угрожать правому флангу и тылу нашей действующей армии, нам бы предстояла нелегкая задача прежде разбить Австрию и затем уж довершить поражение турок.
Со второй половины августа у нас началась усиленная деятельность: все готовилось к предстоявшему большому сражению; все верили, что Плевна на этот раз непременно будет взята и что взять ее, ввиду всех принятых мер, совершенные пустяки. В этом были все убеждены — от генерала до последнего фургонщика. Войска сосредоточивались; крепостная артиллерия подвигалась, гвардейский корпус поспешно следовал через Румынию к Дунаю. Но третьей Плевне предшествовало сражение под Ловчей, в котором мне не удалось принять личного участия, хотя я туда и был послан главнокомандующим. 21 августа я приехал в город Сельви[468], в штаб отряда светлейшего князя Имеретинского[469]. Генерал Скобелев назначен был начальником авангарда, а полковник Паренсов — начальником штаба отряда, назначенного взять Ловчу. Накануне выступления к Ловче собрали совет из главных начальников, на котором решили (почему именно, теперь не помню) отложить атаку Ловчи на одни сутки. Мне, как ординарцу главнокомандующего, пришлось волей-неволей ехать к его высочеству с донесением о таковом решении совета.
Атака Ловчи имела тесную связь с предполагавшейся третьей атакой Плевны, так как отряд князя Имеретинского после взятия Ловчи должен был угрожать Плевне с южной стороны, что и было им в точности исполнено, после славной победы под Ловчей, где все три оружия действовали образцово. Под Ловчей в полном блеске выказался гений Скобелева. Очевидцы боя мне рассказывали, что он был веден с замечательною последовательностью: усиленным артиллерийским и ружейным огнем выбили неприятеля из передовых позиций; потом пехота, перейдя с боем крытый мост через реку, город и виноградники, брала штыками редут за редутом на главной позиции, и наконец кавалерия довершила поражение турок. Лихая Тутолминовская бригада[470] в ее неполном составе, так как несколько сотен одного полка отсутствовали, ринулась врасплох на отступавшую и ошалевшую пехоту, и около пяти тысяч турок пали под шашечными ударами молодцов линейцев[471]. Эта блистательнейшая кавалерийская атака была довершена в ущелье Кулебякиным[472], командиром сотни Собственного конвоя его величества.
Кстати вспомнить здесь о двух сотнях ингушей, которые в это время, найдя себе лихих соревнователей в лубенских гусарах, отличались с последними на восточном нашем фронте, в отряде наследника цесаревича, даже в конном строю выбивали турецкую пехоту из укреплений и траншей. Эти две сотни ингушей были откомандированы от Тутолминовской бригады вследствие разных бесчинств, совершенных некоторыми из них во время движения по Румынии, за что и были отосланы в Крым; но в половине августа явились от них депутаты с повинною к главнокомандующему. Они просили его высочество простить их и вновь вернуть в действующую армию, так как пребывание их в тылу настолько считалось для них позорным наказанием, что, перенося таковое, им стыдно было вернуться на родину. «А если вы опять напроказите?» — заметил главнокомандующий. Тогда ингуши со свойственным диким сынам Кавказа простодушием отвечали: «Прежде чем дойдет до тебя жалоба на кого-нибудь из нас, мы его зарежем». Его высочество с обычной своей бесконечной добротой милостиво простил ингушей. Они были возвращены из Крыма, в Рущукский отряд, где вполне оправдали отличною службою восстановленное к себе доверие главнокомандующего. Итак, лубенцы и казаки Тутолмина красноречиво доказали, что может сделать кавалерия, умеющая хорошо владеть холодным оружием и вовремя направленная опытным начальником, который вполне понимает ее дух и назначение в бою.
Вспоминая о лубенских гусарах, не могу обойти молчанием выдающиеся по своим значительным результатам действия 3-й бригады 2-й гвардейской кавалерийской дивизии[473]. Уланы его величества с гвардейскими драгунами 28 октября стремительным набегом взяли с боя очень важный в стратегическом отношении город Врацу[474] и, произведя усиленную рекогносцировку под городом Берковацом[475], до 11 декабря, дня выступления к Софии, неусыпной разведочной службой на нашем крайнем правом фланге очистили от неприятеля огромный район от Врацы до сербской границы и от Дуная до Берковаца, в то время как дивизион гродненских гусар среди весьма тяжелой обстановки в Балканских предгорьях почти весь ноябрь месяц и часть декабря удерживал неприятеля на Лютаковских укрепленных позициях. За это время одним из более выдающихся эпизодов был лихой разъезд корнета гродненского полка Васьянова, который 13 декабря, перейдя Балканы, пробрался в тыл неприятельского отряда и там разрушил телеграф. Во время движения генерала Гурко от Софии, в которую раньше всех ворвались усиленные разъезды полков означенной бригады к Филиппополю, эти полки шли в авангарде всего западного отряда; 20 декабря гродненские гусары, поддерживаемые уланами его величества и астраханскими драгунами, выбили неприятеля из города Ихтимана[476], взяли город Банью и захватили несколько транспортов и множество пленных на Татар-Базарджикском шоссе[477]. Желающие ближе ознакомиться с действиями полков 3-й гвардейской кавалерийской бригады могут найти самые точные подробности в книге А. Тальма: «Уланский его величества и Гродненский гусарский полки в кампанию 1877–1878 годов»[478].