Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 55)

Вследствие этого приказания я немедленно выехал из Тырнова. Мне сопутствовали далеко не радостные думы. Вторая неудача под Плевной была горестным, но убедительным доказательством нашей первоначальной основной ошибки: мы перешли Дунай со слишком малыми силами. Еще в начале апреля, в первые дни моего приезда в Кишинев, я неоднократно слышал в главной квартире, что главнокомандующий находил численность наших сил, с которыми была начата война, недостаточной и, как говорят, просил государя о немедленной присылке необходимых резервов. Ввиду этого государем императором обещано было прибытие гвардии с тем, что государь [хотел] сам лично поздравить гвардию с походом. Между тем после отъезда государя из Кишинева главнокомандующим была получена от наследника цесаревича[452] из Курска телеграмма, что вследствие доводов военного министра предполагаемое скорое выступление гвардии на театр войны пока приостановлено. Таковы были слухи.

Мнение его высочества, к несчастью, вскоре начало подтверждаться на деле: тотчас же после переправы мы вынуждены были раздробить наши силы для занятия несоответственно обширного театра военных действий; наш правый фланг оказался недостаточно обеспеченным, выросла Плевна, и отряд генерала Гурко должен был отступать перед армией Сулеймана-паши. Таким образом, военные действия затянулись не в нашу пользу, и все-таки в результате пришлось двинуть из России значительные резервы, которые своим присутствием вначале дали бы возможность одним дружным ударом раздавить врага и быстрым окончанием войны сохранить не одну сотню миллионов рублей. Переночевав в Габрове, я на рассвете поехал дальше к Шипкинскому перевалу. Уже на спуске я стал встречать объятых ужасом беглецов, жителей долины Тунджи. Все бежало в страшном беспорядке после резни, произведенной изуверами Сулеймана-паши: женщины, дети, люди болгарского ополчения, лошади, навьюченные ослы. Нижние чины несли на руках детей. В этих пестрых толпах, спешивших к перевалу людей попадалось немало раненых; между прочим, я видел болгарскую девушку лет 16 с обрезанными грудями и десятилетнего мальчика, у которого были отрублены руки.

Таковы были для христианского народонаселения последствия нашей неудачи под Ески-Загрой. В Казанлыке я увидел ту же картину. В женском монастыре устроили временный госпиталь, который весь был переполнен ранеными. Этих несчастных помещали, где лишь только было возможно: и в кельях, и на монастырском дворе. Церковь служила для турок амбаром, в ней находились галеты, рис и коровье масло, а иконы во многих местах были прострелены. Я разыскал генерала Рауха[453], которого просил указать мне, где находится генерал Гурко. Но при подобных обстоятельствах нельзя было получить точных сведений. Известно было лишь то, что на ночь назначено отступление к Шипке, что Малые Балканы уже заняты турками, равно как, по всей вероятности, и долина и что генерал Гурко, вероятно, находился в Малых Балканах по дороге на Хаинкиой. Поэтому мне советовали ночевать в Казанлыке, тем более что, не зная дороги, легко было ночью сбиться с пути. Как я ни досадовал на невольную потерю времени, но все-таки пришлось подчиниться необходимости ночевать при отряде генерала Рауха, который отошел к Шипке.

Ночь прошла спокойно, неприятель не потревожил. Утром следующего дня отряд стал подыматься на гору; я же вдоль главного Балканского хребта отправился к Хаинкиою. Со мной ехал адъютант начальника болгарской дружины генерала Столетова, поручик Лукашев, и, кроме двух казаков и денщика, моими спутниками были еще два офицера и шесть казаков Уральского полка, которые должны были проехать со мной одну треть дороги и затем свернуть в район, уже занятый турецкими войсками, к Малым Балканам, чтобы отыскать тело своего ташкентского товарища Калитина, командира одной из болгарских дружин. Дорогой казачьи офицеры мне рассказывали, что накануне Калитин был тяжело ранен. Во время отступления его несли на руках; но ему было так трудно, что он просил положить его в глухом ущелье, на берегу ручья, несмотря на близость наступавших турок, которые могли его замучить. Впоследствии я узнал, что верные товарищи нашли его на прежнем месте; турки не набрели на умиравшего Калитина, и он, по крайней мере, отдал Богу душу без страшных истязаний. Его тело привезено было к своим и предано земле по-христиански, с подобающей воинской почестью. Еще мне рассказывали, что Калитин потому велел оставить себя в ущелье, чтобы несшие его болгарские дружинники могли и во время отступления драться с наседавшими на них турками[454]. Честь и слава такому витязю и таким верным казакам-товарищам, которые добровольно, подвергая свою жизнь опасности, смело пробрались через неприятельские позиции, чтобы совершить тихий, но тем не менее великий подвиг человеколюбия и товарищеского долга.

Близ Маглиша, у того места, где уральцы должны были свернуть к югу, к Малым Балканам, мы сделали в роще небольшой привал, затем простились и разъехались: они — направо, а я и Лукашев — прямо, в восточном направлении, долиной Тунджи к Хаинкиою.

До самого Хаинкиоя наш путь лежал у подножия южного склона Больших Балкан. Долина Тунджи, или Роз, представляет из себя ровную, как стол, плоскость, кое-где орошаемую быстрыми ручьями и покрытую небольшими фруктовыми садами. С юга она ограничена пологими склонами Малых Балкан, а с северной стороны упирается в почти отвесные во многих местах кручи южного склона Балканского хребта, так что на всем 45-верстном пространстве от Шипки до Хаинкиоя находится только один перевал, весь же южный склон громоздится исполинскими стенами, вряд ли доступными даже диким козам. Такой характер местности был крайне опасен для моего движения чуть ли не в виду неприятеля, тем более что долина Тунджи по мере приближения к Хаинкиою суживается от 5 до 3 верст в поперечнике, и не только одиночных всадников, но даже пеших людей под Малыми Балканами отлично было видно и невооруженным глазом. Мало-мальски значительный турецкий разъезд легко мог прижать меня к отвесным кручам южного склона и уничтожить, так как я мог уйти в горы только через единственный перевал, до которого еще надо было добраться. И вот впервые я начал беспокойно сознавать всю опасность моего положения. Я боялся за участь вверенного мне конверта, за успех возложенного на меня главнокомандующим столь важного поручения, которое, благодаря известной обстановке, оказалось труднейшим, опаснейшим из всех уже мною исполненных до того времени и впоследствии.

Зорко осматривая долину вдоль северного склона Малых Балкан, я переменными аллюрами благополучно приближался к Хаинкиою, как вдруг, не доезжая около 8 верст до этого места, вижу — под Малыми Балканами идет кавалерия без пик, а ее разъезды направляются прямо на мой ничтожный, состоящий из пяти всадников, отрядец. Мы были убеждены, что это черкесы. Я тотчас же свернул в трубочку конверт и всунул его в дуло револьвера, чтобы выстрелом бесследно его уничтожить, и вслед за сим промелькнула мысль: помоги, Господи, Чайковскому благополучно через Хаинкиой довезти дубликат к генералу Гурко! Я послал казака поближе рассмотреть наступавшие разъезды. Он зарысил, осторожно пробираясь от куста до куста, зорко высматривал, останавливался и снова пробирался вперед и вдруг пустился навстречу к ближайшему разъезду. Стало быть, свои! Я просто воскрес из мертвых и драгоценный пакет, торжественно вынув из револьверного ствола, положил обратно в сумку. Столь сильно напугавший меня неприятель оказался несколькими эскадронами Астраханского драгунского полка[455], которым приказано было очистить долину от турецкой кавалерии.

Пройдя еще несколько верст, мы наконец въехали в аванпостную цепь Киевского гусарского полка[456]. Итак, моя крайне рискованная командировка увенчалась полным успехом: я тотчас же передал генералу Гурко конверт и словесное приказание главнокомандующего. Здесь я встретился с моими товарищами по учебному эскадрону: поручиком лейб-драгунского полка[457] Ковалевским, майором Кареевым[458], командиром эскадрона Киевского гусарского полка. Старые товарищи меня радушно приютили у себя на биваке, приказали накормить коней моих и казаков. Хотя они пришли незадолго на это место и еще не успели хорошенько оглядеться, все-таки, благодаря нашим сметливым и проворным гусарам, нашелся овес в снопах и в котелке кусок баранины. Через сутки я получил от генерала Гурко ответный конверт и отправился в Тырново через Хаинкиойский проход, местность которого еще живописнее Шипки. Сначала дорога робко прижимается к отвесной скале над страшным обрывом и потом, спустившись к горному ручью, идет верст пять вдоль его русла. Весной и во время дождей этот проход недоступен, потому что ручей тогда обращается в бурный стремительный поток. По дороге я обогнал транспорт раненых, следовавший на волах из-за Малых Балкан. В Тырново я уже не застал главной квартиры и нашел ее под Плевною, в Болгарени[459], куда и прибыл 27 июля, в день рождения и тезоименитства его императорского высочества главнокомандующего, явившись к которому я сделал словесный доклад о моей командировке. Его высочество милостиво благодарил меня за точное исполнение его личных приказаний и ласково присовокупил: «Ты небось голоден, поди поешь что-нибудь».